Нужна помощь в написании работы?

Трилогия  -  "Первые  радости",  "Необыкновенное  лето", "Костер" (этот

роман  остался  незаконченным,  опубликованы  первая  его  книга и некоторые

главы второй) - занимает особое место в творчестве Конст. Федина...

     Заставляя  героев  романического  цикла,  основные  из которых проходят

через  все  повествование,  действовать и мыслить в поворотные моменты более

чем  тридцатилетнего  отрезка русской истории, писатель вглядывался вместе с

тем  и  в  разные периоды собственной биографии, выводил уроки из долгого по

времени  жизненного  и творческого развития. Воистину читателю был предложен

Внимание!
Если вам нужна помощь в написании работы, то рекомендуем обратиться к профессионалам. Более 70 000 авторов готовы помочь вам прямо сейчас. Бесплатные корректировки и доработки. Узнайте стоимость своей работы.

как бы цикл художественных итогов.

     Работа  над  трилогией,  если  вести  счет  от  возникновения  замысла,

продолжалась  более сорока лет. После смерти К.А.Федина (июль 1977 г.) в его

архивах  и  на рабочем столе осталось большое количество набросков, эпизодов

и   сцен  второй  книги  "Костра",  которые  должны  были  открыть  для  нас

окончательно взаимосвязь, соотнесенность и цельность многотомного ансамбля.

     Художественный  цикл  Федина  построен своеобразно. Каждый из романов -

относительно   самостоятельное  произведение  со  своим  сюжетом,  особенным

жанровым  рисунком  и  складом композиции, отличающимся от других. Каждый из

них  можно  читать  и  отдельно, независимо от предыдущего и последующего. И

вместе  с  тем  романический  цикл  явно  распадается как бы на две "серии",

разграниченных  между  собой  и  более  значительным  промежутком по времени

действия (двадцать два года!), и различием большинства персонажей.

     И  если вторая "серия" художественного цикла (роман о начальном периоде

Великой    Отечественной   войны   "Костер",   в   двух   книгах)   осталась

незавершенной,  то  историко-революционная дилогия Федина "Первые радости" и

"Необыкновенное  лето",  опубликованная в середине и конце 40-х годов, сразу

привлекла  к  себе  читателя  и была удостоена Государственной премии первой

степени.

     Широкая  популярность  в нашей стране, переводы на многочисленные языки

мира,  экранизации и театральные инсценировки на протяжении трех десятилетий

уже  сами  по  себе  красноречиво  свидетельствуют о независимой значимости,

какую  обрели романы "Первые радости" и "Необыкновенное лето" в читательском

восприятии.  (Кстати,  по  завершении тогдашней дилогии какое-то время Федин

намеревался  ограничить  на  ней свой замысел.) И, однако, зная все это, при

чтении  романов  теперь  уже  нельзя  полностью отвлечься от художественного

контекста, который продолжением цикла придал им автор.

     Не  только формальной общностью судьбы основных героев, но, что важнее,

и  смысловым  развитием,  и тональностью своей романы историко-революционной

дилогии  Федина  составляют  часть одного обширного архитектурного ансамбля,

который строил и не достроил автор.

     Подобно  тому,  как  первый  катящийся  камень  влечет  за собой горный

обвал,  неторопливый,  более  других традиционный по жанру "семейно-бытовой"

роман  о  1910  годе  "Первые  радости"  подготовляет  напряженную  сумятицу

исторических  катаклизмов  "Необыкновенного  лета",  а в событиях 1941 года,

обрисованных  в  "Костре",  порой неожиданно и странно прорывается как будто

бы  скрыто  и  мирно дремавшая до того энергия людских страстей и побуждений

1919  года...  Когда Кирилл Извеков в "Костре", получив известие о нападении

фашистской  Германии  на  Советский  Союз,  извлекает  из-под  спуда  старую

комиссарскую  форму  времен  гражданской войны, такое переодевание полно для

него  смысла.  Оно  отвечает в какой-то мере глубокому ходу раздумий Кирилла

(а  также  романиста,  добавим  мы),  для  которого исход схватки с фашизмом

связывается  в  первую  очередь с судьбой революции. "Дело сего дня - судьба

революции"  -  вот  то  силовое  поле, преемственность проблематики, которые

сплачивают  и  объединяют в целое три довольно непохожих произведения Федина

-  и книгу о заре революционного подъема "Первые радости", и эпический роман

о  переломном  годе  гражданской  войны  "Необыкновенное  лето", и последнее

углубленно  психологическое  полотно  о  начале  решающего  противоборства с

фашизмом "Костер".

     В  таком преломлении получают развитие почти все основные темы, которые

волновали  Федина  на  протяжении писательского пути и которые можно назвать

сквозными  в  его  творчестве.  Попытаемся перечислить их тут: это - "судьбы

людей  в истории явлений", как выразился однажды сам автор, движение истории

и  частная  жизнь  человека,  соотношение  интересов  отдельной  личности  и

общества,  гуманизм  истинный  и  мнимый,  нравственные  принципы  старого и

нового  мира,  рождение  характера  человека  социалистической эпохи, судьбы

людей искусства в революции.

     Примечательна история художественного замысла трилогии.

     6  мая  1938  года  в  газете  "Красная  Карелия",  наряду  с заметками

Вс.Иванова  и  А.Макаренко,  под  общей рубрикой "Над чем работают советские

писатели",  было  опубликовано  выступление  К.Федина,  озаглавленное "Роман

нравов".  Это  первое печатное свидетельство о возникновении замысла будущей

трилогии.

     "Главная  моя работа в этом году, - писал Федин, - новый роман, замысел

которого возник сравнительно давно.

     Книга  будет  состоять из трех частей. Действие первой относится к 1910

году,  второй  - к 1919-му. События, изображаемые в этих частях, протекают в

богатом   провинциальном  городе.  Я  даю  большое  число  действующих  лиц,

разнообразные    круги    общества    -    начинающего    подпольную   жизнь

юношу-революционера,    рабочего    депо,   грузчиков,   торговца,   актеров

"губернского"  театра.  Театр  вообще  должен  занимать в романе существенно

важное  место  потому,  что  коллизия  "искусство  и жизнь" является основой

замысла.

     В  1910  году  протекает  ранняя  юность героя романа - революционера и

детство   героини  -  будущей  актрисы.  Здесь  завязываются  первоначальные

отношения  главных  фигур  романа  - на фоне торгового русского города с его

уродствами  противоречий  нелепого  богатства  и  отчаянной  нищеты. Театр с

вечным  своим  стремлением "отразить" действительность будет показан здесь в

образе российской провинциальной сцены и ее актерства.

     Героический  1919 год будет дан в романе как картины гражданской войны.

Город  обороняется  от  белых  полчищ... Баталии перемежаются с театральными

представлениями  в  перерывах  между  боями. Самое жаркое жизнебиение сердца

сменяется  отважной  смертью  во  имя  победы жизни. Героиня романа начинает

свою  большую  судьбу  в  битвах против контрреволюции, в беззаветной службе

Красной  Армии и в трепетном первом волнении сердца на подмостках фронтового

театра...  Наконец,  третья часть романа. Ее действие относится к 1934 году,

и в ней я хочу дать синтез больших человеческих судеб нашего времени...

     Далеко  позади  осталась  гражданская  война, шествует второе пятилетие

побед  социализма.  Верные ему люди живут в небывалых условиях плодотворного

освобожденного  труда...  Нити,  переплетенные когда-то в провинции, связаны

временем и в Ленинграде.

     Путь  замечательной актрисы по-новому пересекается с жизнью выдающегося

большевика, со старым актером и былым провинциальным драматургом...

     Мне  хочется наполнить этот роман большим движением, связать его четким

сюжетом...  Это  должен  быть роман нравов, в котором реалистические картины

будут сочетаться с романтикой героизма".

     Сопоставляя  эти  авторские намерения с произведениями, опубликованными

много  позже,  легко  обнаружить  прежде  всего  устойчивость  ряда образных

мотивов  первоначального  замысла. Эта устойчивость настолько велика, что по

описаниям  в  давней  газетной  заметке  мы  без труда узнаем романы "Первые

радости"  и  "Необыкновенное  лето",  с их действием соответственно в 1910 и

1919  годах  в  губернском  центре,  почти  с  той  же расстановкой основных

действующих  лиц,  схемой судьбы главной героини, узнаем персонажей, которые

получили  теперь  имена  -  Аночка  Парабукина,  Кирилл  Извеков,  Цветухин,

Пастухов,  Рагозин,  Мешков...  Даже  предполагавшаяся заключительная часть,

действие  которой  должно  было происходить через пятнадцать лет не только в

провинциальном   городе,   но   и   в   Ленинграде,   так  сказать,  далекий

пред-"Костер",  как  и  нынешний  роман  "Костер",  тоже  должна  была  дать

"синтез...  человеческих  судеб",  показать, как "путь замечательной актрисы

по-новому  пересекается с жизнью выдающегося большевика, со старым актером и

былым провинциальным драматургом"...

     Вместе   с  тем  ранняя  авторская  "программа"  будущей  книги  хорошо

оттеняет  многие последующие отклонения от замысла и принципиальные перемены

в его основе.

     На  свет  появился  не  "роман нравов" в трех частях, а фундаментальная

нравственно-историческая  эпопея.  Так, думается, вернее всего определить ее

жанр.   Значительная   подверженность   замысла  романтической  красочности,

фабульной     эффектности     ("Баталии    перемежаются    с    театральными

представлениями..."  и  т.п.)  явно  отступила  в  трилогии  перед строгим и

неторопливым  реалистическим  письмом.  Коллизия  "искусство  и жизнь" стала

лишь одним из мотивов широкого изображения людских судеб и событий.

     Что же вызвало эти далеко идущие перемены?

     Авторское  свидетельство  об  этом  содержится  в  известной статье "По

поводу   дилогии"   (1949),   где   подробно  переданы  сами  обстоятельства

возникновения  и  творческая  история  замысла  романов  "Первые  радости" и

"Необыкновенное лето".

     Зимой  1936  года  К.Федин ездил в Минск, и виды совершенно незнакомого

большого  заснеженного  города  (в котором существовали "как бы два города в

одном:   кварталы  новых  громадных  зданий...  перемежались  с  деревянными

домиками   старинных  улиц")  произвели  на  писателя  сильное  впечатление.

"Тогда,   на   этих   улицах,   я   очень  сильно  ощутил,  как  наша  новая

действительность  проникает в старую ткань прошлого... Я сделал тогда записи

к   будущему   большому   роману,   -   рассказывает   писатель,  -  который

представлялся  мне  романом  об  искусстве,  скорее  всего  -  о театральном

искусстве,  вероятно  -  о  женщине-актрисе,  о ее развитии с детских лет до

славы и признания...

     Но  пришла война. Роман был отодвинут. Неслыханные события пересмотрены

сознанием, обогащенным великим историческим опытом..."

     Таким  образом, решающее значение в пересмотре замысла будущей трилогии

имел  опыт  войны народов против фашизма. Эта война поставила в повестку дня

самые  коренные  и  первостепенные  вопросы  -  судьбы  нации,  государства,

человечества.  Пережив  то,  что  с  собой  принесла  и что показала Великая

Отечественная  война, нельзя уже было мыслить и писать по-прежнему. Именно в

переломном  1943  году Федин "увидел весь роман иными глазами". Именно тогда

предполагавшийся  "роман нравов" из жизни людей искусства начал превращаться

в  романический  цикл  с  повествованием,  близким к эпическому, при котором

многие  сюжетные  "узлы"  воссоздают  важнейшие коллизии эпохи, а повороты в

судьбах персонажей нередко определяются поворотами в судьбе народной.

     Отличия  жанровых  устремлений  в трилогии от того, что обычно называют

"роман  нравов", писатель подчеркивал неоднократно. В связи с завершающей ее

книгой   (где   жизненные  впечатления  периода  войны  объективируются  уже

непосредственно)   он  писал  в  "Автобиографии"  (1957):  "Действие  нового

романа,  названного  мной  "Костер",  развивается  во  вторую  половину 1941

года...  Постоянное  мое  стремление  найти образ времени и включить время в

повествование  на  равных и даже предпочтительных правах с героями повести -

это  стремление  выступает  в моем нынешнем замысле настойчивее, чем раньше.

Другими   словами,   я   смотрю   на   свою  трилогию  как  на  произведение

историческое".

     Историзм  взгляда  предполагает  способность художника постигать "связь

времен",  рассматривать  настоящее  как  результат  прошедшего  и  намек  на

будущее  - по выражению Белинского. Очевидно, что произведение, претендующее

на   подлинный   историзм,  должно  не  просто  обращаться  к  историческому

материалу,  а  содержать художественный анализ опыта прошлого именно с точки

зрения  "связи эпох", показывая, как сопрягаются человеческие судьбы с ходом

времени.  Этим  и  отличается  реалистическая проза от той ложноисторической

беллетристики,  которая  берет  на  прокат  из  музейных арсеналов костюмы и

имена действующих лиц, пользуясь ими лишь для литературного маскарада.

     В   трилогии   Федина  перипетии  развития  и  сама  участь  персонажей

поставлены  в  прямую  и тесную зависимость от хода исторических событий, от

движений  и  перемен  в  судьбе  народной. А эпический разворот этих событий

широк.   Жизнь   героев   развертывается   на  крутых  гребнях  общественных

переломов.  1910-й  год,  конец  столыпинской  реакции - "Первые радости"...

1919-й,   переломный   год  гражданской  войны  -  "Необыкновенное  лето"...

"Костер"  -  первые шесть месяцев Великой Отечественной войны, июнь 1941-го,

утро, разбуженное взрывами фашистских бомб...

     Но  историческое  повествование в трилогии Федина отличается тем, что в

нем  действуют  по  преимуществу  или  даже  почти исключительно вымышленные

герои.   Это   историческая  проза  без  реальных  исторических  лиц.  Автор

стремится  воссоздать  "образ  времени",  духовную и психологическую историю

эпохи,   его   занимает   воздействие  переломных  событий  на  определенные

общественные  слои,  типизированные в фигурах придуманных персонажей. Они, а

не   судьбы   каких-либо   реальных  деятелей  эпохи  оказываются  в  центре

авторского   изображения.  Поэтому  обозначение  -  нравственно-историческая

эпопея - и представляется в данном случае более всего подходящим.

     В  романическом  цикле  Федина подчеркнута преемственность литературной

традиции,  которую  можно  назвать  в  широком  смысле  "толстовской",  - и,

пожалуй,  в  первую  очередь  ее  вдохновляют художественные открытия автора

"Войны  и  мира"  в  жанре социально-философской исторической эпопеи. К 40-м

годам,  когда  создавались  романы "Первые радости" и "Необыкновенное лето",

эта  традиция  в  советской  литературе  имела значительные достижения. Были

написаны  уже  такие  произведения,  как  "Тихий  Дон"  Шолохова,  "Разгром"

А.Фадеева, "Хождение по мукам" А.Толстого.

     Вместе  с  близкой  по  ряду  творческих принципов трилогией А.Толстого

"Хождение   по   мукам",   также   обращенной   по  преимуществу  к  теме  -

интеллигенция  и  революция,  -  романический  цикл  Федина  оказал заметное

воздействие    на    последующее    литературное    развитие,    способствуя

распространению   и  утверждению  жанра  нравственно-исторической  эпопеи  в

многонациональной советской прозе последующих десятилетий.

     Обстановкой  действия  и  многими  деталями  исторического фона событий

романы  "Первые радости" и "Необыкновенное лето" связаны с родным для Федина

Саратовом  и  близлежащей  округой Поволжья. "Образ времени" при большинстве

вымышленных   персонажей   возникает,   среди   прочего,  за  счет  точности

исторических подробностей.

     Документальный  материал,  "факты",  как  его обозначал Федин, занимает

относительно  скромное  место  в  обоих  произведениях, но зато романист тем

более  добивается  характерности  и  точности при отборе и воплощении реалий

места  и  времени  в  ткань произведений. И эта точность такова, что хороший

знаток  фактов  П.Бугаенко  в недавней книге "Константин Федин и Саратовская

земля"  (Приволжское книжное издательство, 1977) называет романы Федина "как

бы своеобразным путеводителем по Саратову" той эпохи      "Первые  два  романа трилогии, - отмечает автор, - плотно прикреплены к

Саратову.   Множеством   точно   воспроизводимых  признаков  и  определенных

названий  писатель  живописует  конкретно  существовавшие  места...  Вот сад

"Липки"  (ныне  сад  имени  Горького),  консерватория,  старая гостиница...,

Радищевский  музей,  военный  городок,  корпуса университета, Затон, Зеленый

остров...  Удивительно точны их описания... Но и в тех случаях, когда адреса

точно  не  названы  Фединым,  еще и сейчас на саратовских улицах можно найти

дома,  очень  напоминающие по описаниям и месту расположения и "мешковский",

и "драгомиловский", и следы старых лабазов и ночлежек"

     Можно  согласиться  с  П.Бугаенко,  что  выбор Саратова местом действия

романов  не  случаен:  "Не  просто автобиографические соображения обусловили

этот  выбор.  Здесь  голос  сердца  совпал  с  требованиями  разума... И для

изображения   глухой   провинции  переломного  1910  года  Саратов  оказался

подходящим  и  типичным  губернским  городом,  что касается "необыкновенного

лета"  1919-го,  то  роль  Саратова  и  Поволжья в переломе хода гражданской

войны  была  весьма  велика"  (с.  35,  30).  О военно-стратегическом смысле

тогдашних  событий  у  Саратова,  как  он изображен в романе "Необыкновенное

лето",  П.Бугаенко  пишет:  "Если  в  первом романе Саратов - один из многих

губернских   городов,   то   во  втором  -  это  город,  в  округе  которого

развертывались  решающие  события  гражданской войны. В ходе военных событий

1919  года  определилось  стратегическое  значение  Саратова  как  "ворот на

Москву"...  Белые  армии  рвались к Саратову. Саратов "мешал" соединению сил

уральского  и  донского  казачества...  Рабочие  Саратова  и  их собратья из

Царицына  должны были сорвать этот весьма опасный для революции план..."

     Сцена  застольного спора об искусстве после посещения ночлежки (главы 5

и  7  "Первых  радостей")  имеет важное значение не только для начинающегося

выявления   общественно-эстетических   позиций   главных   ее  участников  -

драматурга  Пастухова  и актера Цветухина. Определенным образом отразились в

ней и некоторые автобиографические моменты творческого пути самого Федина.

     Оба  героя  в  этой  сцене  выступают  подчас во всеоружии эстетических

аргументов.  Однако  роман,  конечно,  не теоретический трактат, - хотя тема

искусства  одна  из  важнейших в трилогии. Следя за беспорядочным спором, за

словесным  турниром  двух  незаурядных  художников,  улавливаешь чувством, а

позже  можешь  и  точно  рассудить  по  сочетанию  изобразительных средств и

поворотам   событий,  каким  взглядам  и  позициям  героев  писатель  отдает

предпочтение,  а  какие развенчивает или отвергает. Пастухову "достается" за

многое,  и  прежде  всего  -  за  общественный  нейтрализм,  нотки  которого

читатель  начинает  улавливать  уже  в  этом  ключевом  для  развития романа

застольном   споре.   Тут   Федину-писателю,   как  выявится  в  дальнейшем,

безусловно,   симпатичней   гражданский   темперамент  Цветухина,  его  "жар

семинариста",  его  старания  поставить  искусство  на  службу жизни. Ведь в

конце  концов  воистину по всем статьям окажется, что не зря "Художественный

театр  на  Хитров  рынок  ездил".  И,  однако, при всем том устами Пастухова

высказаны и некоторые заветные убеждения Федина-художника.

     "Бог  искусства  - воображение" и "Фантазия - плод наблюдений" - это не

только   два   как   будто   бы   взаимоисключающих,   а   на   самом   деле

взаимодополняющих  афоризма  Пастухова,  но  и  две основы понимания проблем

самим Фединым.

     Согласие  с  подобными суждениями Пастухова романист обозначает, помимо

контекста   произведения,   и   тем,   что   придает   им   подчас   как  бы

автобиографическую  окраску,  запечатлевая  в  них  нелегко  давшиеся  итоги

собственных  исканий, и даже прямо используя отдельные формулировки из своей

переписки  с  А.М.Горьким  тех  лет,  когда  молодой Федин много размышлял о

"специфическом" в искусстве, о природе художественной фантазии и т.п.

     Особенно   показательна   в   этом   отношении  заключительная  реплика

Пастухова  в споре: "Пыль впечатлений слежалась в камень. Художнику кажется,

что  он  волен  высечь  из  камня  то,  что хочет. Он высекает только жизнь.

Фантазия  - это плод наблюдений". Достаточно сравнить эти слова Пастухова со

следующим  местом  из  "Автобиографии"  (1957) К.Федина: "Я думал, что между

отражением  в  литературе  действительности  и  "чистым вымыслом", фантазией

писателя  существует  коллизия.  На  самом  деле  такой коллизии в искусстве

реалиста  нет.  Горький  очень  точно  писал мне в одном из писем, что черты

героя,  встреченные  в  тысячах  людей,  - "пыль впечатлений", слежавшаяся в

камень, превращается художником в то, что я называл "чистым вымыслом".

     ...Умозрительно  понять  это,  -  заключает Федин, - может быть, совсем

несложно.  Но  ухватить чувственно, писательским опытом - как в произведении

сделать  органичным  образ,  возникающий из наблюдений реальной жизни, - это

было трудно".

     Вылепливая   фигуру   одного   из  главных  персонажей  первого  романа

трилогии,  Федин  как  бы  провожал  взглядом  эстетические  противоречия  и

блуждания своей писательской молодости.

     В  29-й  главе  романа "Первые радости" широко раскрывается "тема" Льва

Толстого,  чрезвычайно  важная  для  трилогии  Федина.  Так  или  иначе  она

проходит  через  все  романы.  Переживания  Пастухова, связанные с последним

подвигом  Льва  Толстого  -  его уходом из Ясной Поляны, - и изображенное по

контрасту   с   величественной  смертью  писателя  суетливое,  неблаговидное

поведение   Пастухова  в  деле  о  подпольной  типографии  -  лишь  один  из

художественных  способов  воплощения  этой  темы.  Можно  назвать  и другие:

например,  многочисленные  споры  и  размышления  героев "Первых радостей" и

"Необыкновенного  лета"  о  месте искусства и художника в жизни, при которых

порой  невольно  как  бы  встает  образ  Толстого;  или,  скажем,  посещение

Пастуховым яснополянской усадьбы и могилы Льва Толстого в "Костре".

     Известно,  что в прозе и драматургии существуют косвенные пути создания

персонажа,  когда  он  сам  ни  разу не появляется на "сцене". Лев Толстой в

трилогии  Федина  -  именно  такой  персонаж,  материализованный  многими  и

разными средствами художественной изобразительности.

     Вот  он  глядит  на  Пастухова  с газетных страниц, крикливо сообщающих

последнюю  сенсацию  об  "уходе"  Л.Толстого  -  "большеголовый  старик... с

пронзающе-светлым  взглядом  из-под  бровей и в раскосмаченных редких прядях

волос  на  темени.  Старик думал и слегка сердился. Удивительны были морщины

взлетающего  над  бровями  лба,  - словно по большому полю с трудом протянул

кто-то  борозду  за  бороздой.  Седина  была чистой, как пена моря, и в пене

моря спокойно светилось лицо земли - Человек".

     В  воображении  Пастухова  не  раз  (особенно  на  страницах  "Костра")

осязаемо   возникает  образ  Толстого.  То  -  за  рабочим  столом,  -  даже

слышалось,  как  вспискнуло  перо,  легко  и  порывисто двигавшееся по листу

бумаги,  то  на  лесной  дороге  к  Ясной  Поляне. В важные и поворотные для

судьбы Пастухова минуты "тень" великого старца является ему.

     Образ  Льва Толстого в романах трилогии Федина, где столь большое место

занимает  тема  искусства,  -  это  одновременно  идеал и антипод драматурга

Пастухова,   представление   о   высшем   художественном   авторитете   и  о

нравственных  нормах  поведения  писателя. "Тень" Льва Толстого в трилогии -

это  неподкупная, мятежная совесть русской литературы, неколебимо убежденная

в  своем  высоком народном предназначении, та самая совесть, с которой часто

не  в  ладах  Александр Владимирович Пастухов, которую ему временами удается

обхитрить, усыпить, но окончательно отделаться от которой он не может.

     Пастухов  во  многом - приспособленец, отступник от великой гражданской

традиции  русской классики. Но талант, зоркость художника, запасы внутренней

честности,  сознание единственной истинности этих подвижнических традиций, к

которым  он и тянется и которых себялюбиво страшится, заставляют Пастухова в

нерешительности  топтаться  где-то  неподалеку  от  последней роковой черты.

Одной  из  кульминаций  такого отступничества в романе "Необыкновенное лето"

является    участие    Пастухова    в    верноподданнической   депутации   к

белогвардейскому  генералу Мамонтову И примечательно, что в первом

же  разговоре  после  выхода  из  тюрьмы  Пастухов  по-новому задумывается о

понимании  исторических  закономерностей  в романе Л.Толстого "Война и мир".

Толстой   -  кладезь  мудрости  даже  тогда,  когда  Пастухов  не  разделяет

некоторых представлений и взглядов великого художника и мыслителя...

     В  беседе  о  литературном  труде  "Распахнутые  окна" (1965) К.А.Федин

подробно  остановился  на  жизненных  истоках "темы" Льва Толстого в романах

трилогии,   рассказал   об   автобиографических  и  художественных  мотивах,

повлекших  за  собой  возникновение  этого  образа, начиная с романа "Первые

радости"  (о  собственных  переживаниях  в молодости, связанных с "уходом" и

смертью   писателя,   о   позднейших   посещениях   Ясной  Поляны,  о  своем

писательском отношении к Толстому в разные годы жизни и т.д.).

     Об  автобиографических  истоках  этого персонажа, который находится все

время   как   бы  "за  кулисами"  действия,  но  является  одним  из  важных

действующих лиц трилогии, К.Федин говорил:

     "В  1910  году  я  был восемнадцатилетним выпускником последнего класса

комерческого  училища  в  Козлове:  "Уход"  и смерть Льва Толстого я глубоко

пережил.  Козлов  (ныне  Мичуринск)  находится  на  той  же  дороге,  что  и

Астапово.   События  в  Астапове  всколыхнули  самые  разные  слои  русского

общества,  народа.  Гул  земли, сопутствовавший последнему жизненному шагу и

смерти   Льва  Толстого,  особенно  чувствовался  в  нашем  городишке  из-за

соседства с Астаповом. Смерть Льва Толстого была для меня болью.

     Художнически  я  принял  и понял Льва Толстого, - продолжает К.Федин, -

где-то  к сорока годам, когда он стал для меня наивысшим авторитетом, слегка

потеснив  собой  Достоевского  -  кумира моей молодости. Несколько позднее я

стал посещать Ясную Поляну...

     Но  "тема"  Льва  Толстого  в  моих  романах  вызвана  не  только этими

авторскими  впечатлениями  и  литературными  пристрастиями.  Замысел в целом

определился  временем  действия  "Первых  радостей" - 1910 годом. А можно ли

было,  изображая  тогдашнюю  русскую  интеллигенцию,  жизнь людей искусства,

обойти  такое  событие  этого  года, как смерть Льва Толстого? Сами картины,

понятно,  были  подготовлены  во  многом  давними  воспоминаниями.  В романе

"Первые  радости" тональность событий, связанных со смертью Льва Толстого, -

это  воспоминательная  тональность,  а  эпизоды  вымышлены,  хотя и в разной

степени.   Газетный   корреспондент   действительно   поторопился   передать

сообщение   о  смерти  Толстого  -  это  исторический  факт,  когда-то  тоже

пережитый мной...

     По  моему  представлению, исторически существенные мотивы вынесли опять

на важнейшее место "тему" Льва Толстого и в "Костре".

     К.Федин  далее  подробно  перечислил и охарактеризовал их. Помимо того,

что  "тему"  ведет  за  собой  на  новом этапе характер Пастухова, на важное

место  в  романе  "Костер"  выносят  ее  и другие мотивы. Прежде всего - это

элементы  переклички  двух  Отечественных войн, что возникла в самой жизни с

момента  немецко-фашистского  вторжения  и  в  которой особое место занимает

фигура создателя национально-исторической эпопеи "Война и мир".

     Далее,   что   также   немаловажно   для   "Костра"   как  произведения

исторического  жанра,  -  это  роль  тульской  обороны  в  событиях  первого

военного  полугодия,  благодаря  чему  был  сорван  фашистский  план захвата

столицы,  близость  к  Туле  Ясной  Поляны,  осквернение  оккупантами могилы

Толстого  и  т.д.  Все  это,  вместе  взятое, открыло писателю новые грани в

продолжении  "темы" Льва Толстого в романе, которым замыкается сюжет "Первых

радостей" и "Необыкновенного лета".

     Стр.   508.   Целый   клуб,  -  сказал  он...  -  Эпическому  характеру

повествования  в  романе "Необыкновенное лето" отвечает частое присутствие и

особое   значение   в  нем  многогеройных  сцен.  Развивая  творческий  опыт

предыдущих  своих  произведений,  в  частности романа "Братья", восходящий в

немалой  степени  к традиции Достоевского, К.Федин с большой психологической

проницательностью    и    мастерством   сюжетного   построения   создает   в

"Необыкновенном  лете"  сцены,  где  в равной мере интенсивно живут, мыслят,

чувствуют и действуют пять, шесть и более персонажей.

     Показателен  в  этом отношении "клуб", возникающий в кабинете Рагозина,

когда  он  волей  обстоятельств  только  что вступил на должность городского

комиссара  финансов.  В  названной  сцене  круто завязываются и определяются

дальнейшие   отношения   почти  всех  основных  героев  романа.  У  Рагозина

встречаются  пришедшие к нему по разным делам Цветухин с Аночкой Парабукиной

и  Пастуховым,  Мешков  и,  наконец, Извеков. Действуют сразу шесть основных

персонажей,  и  ни  один  не  находится на роли статиста. Для каждого из них

происходящие    в   эти   минуты   события   являются   по-своему   важными.

Психологические  реакции  любого одинаково существенны для автора, поэтому в

сцене  нет  какого-либо  избранного персонажа и единого центра восприятия, а

фокус   изображения   по   мере   развития  событий  перемещается  с  одного

действующего лица на другое.

     Сцена  держится  на  смысловом  стержне,  на  проблеме,  вокруг которой

сталкиваются  герои.  Существо  ее  в  одной  из  бесед К.Федин пояснял так:

"Денег  у  молодой  Советской  власти  меньше,  чем  мало,  и главная задача

Рагозина  -  без  крайности  никому ничего не давать. Вокруг такой позиции и

сталкиваются  эти  люди, иные из которых к тому же не виделись друг с другом

много  лет,  завязывается  борьба,  всплывают старые симпатии и антипатии...

новые узнавания, зреют поступки...

     Цветухин   разражается   пылкой,   может  быть,  несколько  выспренней,

нарядной  речью  в  пользу  революционного  театра,  а  Пастухов  разумными,

холодными  фразами  все  время  опускает  его  на  грешную  землю. Вчерашняя

гимназистка  Аночка,  ученица  Цветухина, волнуется и негодует. Рагозин мало

что  понимает в словах актера и в расхождениях его с Пастуховым, но обоих их

мерит  своим  испытанным  принципом  -  что на пользу революции, то хорошо и

правильно,  что  во  вред  - плохо..." ("Творить - значит постигать развитие

действительности..."  -  "Литературная  газета", 1972, 19 июля). За сложными

спорами,  различием  чувствований  и  образа  мышления столь непохожих людей

обозначается  главное  - их отношение к революции, к происходящему в стране,

к  народу.  На  выявление  этого эпического пафоса произведения и направлено

часто мастерство Федина-психолога при создании многогеройных сцен.

     Стр.  535.  Если  взглянуть  на  карту  старой России... - Особенностью

построения  романа  "Необыкновенное  лето"  по  сравнению  с другими книгами

трилогии  является  наличие в нем хроникально-публицистических отступлений и

"военных  картин",  широко  воссоздающих  реальную  историческую  обстановку

борьбы за Советскую власть летом 1919 года.

     Стремление   писателя   обозначить   общий  поток  событий,  в  котором

действуют  персонажи,  представить  панораму  народной жизни естественно для

такого  многопланового  и  многогеройного  произведения, как "Необыкновенное

лето",  отвечает  эпическому  его  замыслу.  Наибольшей  впечатляющей силы и

эмоционального  воздействия автор достигает там, где из картин исторического

фона  событий  возникает  затем  живое  движение  сюжета.  Многие  трудности

художественных  задач  такого  рода  успешно  разрешены в романе. Достаточно

назвать  хотя  бы  картины,  предшествующие  той  же  сцене приема генералом

Мамонтовым  верноподданнической депутации, в которой участвует Пастухов (гл.

29).  Или,  например,  -  описание  восстания  чапанов,  на борьбу с которым

выступает отряд Извекова (гл. 25).

     В    таких    эпизодах    достигается   органический   сплав   передачи

документальных  фактов и лепки характеров, изображения хроники и лиц, фона и

действия.  Широко  используются  при  этом  и автобиографические переживания

1919  года,  сходные  по  атмосфере  с изображаемыми событиями. "...1919 год

застал   меня   в   Сызрани,  -  отмечал  Федин  на  встрече  в  Саратовском

университете  9  марта  1949  года,  -  которая  была  близка по атмосфере к

событиям  в  Саратове...  Кроме  того,  я  служил  в  Петрограде в отдельной

Башкирской  дивизии,  защищал  Ленинград  от Юденича, атмосфера была схожей.

Остальное - труд".

     Создавая   "переходы"  от  хроникально-публицистических  отступлений  и

"военных  картин" к течению сюжетного повествования, Федин широко пользуется

правом  художника  на творческий вымысел, помогающий глубже передать смысл и

дух    исторических    событий.   "В   романе   "Необыкновенное   лето",   -

свидетельствует,  например,  автор, - я перенес кулацкий мятеж в вымышленное

село  Репьевку  -  на самом деле похожие события происходили в других местах

Поволжья,   где  "чапаны"  жестоко  расправлялись  с  советскими  людьми  (я

участвовал  в  похоронах  жертв  одного такого мятежа на городской площади в

Сызрани)..." (Беседа "Распахнутые окна").

     Однако  не  все  хроникально-публицистические  отступления  и  "военные

картины"  органично  вписались  в образную ткань произведения, есть и такие,

что  заметно  выпадают  из художественного строя романа, на что неоднократно

указывала  критика

Некоторые композиционные

излишества    "Необыкновенного    лета"    остались   данью   стилю   ложной

монументальности тех лет, когда писался роман.

    . Командир красной дивизии донцов, бывший казачий подполковник

Миронов...  -  При  переиздании  романа  "Необыкновенное лето" в 1961 году в

девятитомном  Собрании  сочинений Федин сделал довольно значительную правку,

касающуюся  почти  исключительно  хроникально-публицистических отступлений и

"военных   картин".   Существенной  правке  подверглись  "Пролог  к  военным

картинам"  и  особенно  - "Эпилог к военным картинам" В

ряде   случаев  автором  проведены  сокращения  текста,  а  также  уточнения

исторической   конкретики   и  исправления  отдельных  смысловых  трактовок,

отвечающие  представлениям о ходе гражданской войны в советской исторической

науке после XX съезда партии.

     Новым  уточнением в этом плане является авторское примечание на с. 630,

касающееся  Ф.К.Миронова.  Однако  в данном случае уточняющая работа не была

доведена  до  конца.  На  некоторых  страницах  романа  остались  следы  тех

неверных   представлений   о  характере  и  побудительных  мотивах  действий

Миронова  и вверенного ему казачьего корпуса в августе - сентябре 1919 года,

которым  длительное  время  следовали  официальные  публикации  и  источники

информации, какими располагал писатель при работе над произведением.

     О  жизни и деятельности Федора Кузьмича Миронова (1872 - 1921), который

уже  после  затронутых  в романе событий стоял во главе Второй Конной армии,

освобождавшей  Крым  от  Врангеля,  в  т. 16-м последнего (третьего) издания

Большой  Советской Энциклопедии говорится: "После Февральской революции 1917

примыкал  к  эсерам-максималистам,  был  избран  командиром  32-го  Донского

казачьего  полка.  В январе 1918 привел полк на Дон и участвовал в борьбе за

Советскую  власть,  был окружным комиссаром на Верхнем Дону. В 1918 - начале

1919  командовал  полком,  бригадой, 23-й стрелковой дивизией, группой войск

9-й  армии  в  боях  против белоказачьих войск генерала П.Н.Краснова. С июня

1919  командовал  экспедиционным  корпусом  Южного  фронта.  За  самовольное

выступление  на  Южном фронте в конце августа 1919 с частями сформированного

в  Саранске  Особого  казачьего  корпуса  в конце сентября был арестован и в

октябре  приговорен военным трибуналом к расстрелу, но тут же помилован ВЦИК

и  реабилитирован  Политбюро  ЦК  РКП  (б).  В конце октября введен в состав

Донисполкома,  был заведующим земельным отделом. 2 сентября - 6 декабря 1920

успешно   командовал   2-й  Конной  армией  в  боях  против  войск  генерала

П.Н.Врангеля.   Награжден   2   орденами   Красного   Знамени   и   Почетным

революционным оружием".

В тот же момент... он увидел над собой набирающего высоту

ястреба.  -  Смерть  Дибича  -  эта  сцена  нередко приводится в критических

работах   о   Федине   в   качестве   примера,   показывающего,  какой  силы

психологического   анализа   достигает   писатель,   вверясь  художественной

фантазии при изображении человеческих переживаний.

     В  романе "Необыкновенное лето", как и во всей нравственно-исторической

эпопее  Федина,  где  жизненные  закономерности изображаются главным образом

через   фигуры   и  судьбы  обобщенных  героев,  психологический  анализ  их

духовного   мира   составляет   первостепенную   задачу   писателя.  Этим  и

определяется   общее   соотношение  "факта"  и  "вымысла"  в  художественной

структуре произведений.

     "Факт  в  большинстве  случаев - лишь точка приложения силы, которую мы

зовем  фантазией...  -  отмечал  К.Федин.  - Сейчас после окончания огромной

дилогии,   в  общей  сложности  в  60  печатных  листов,  я  оцениваю  общее

соотношение  вымысла  и  "факта"  как  98  к 2. Конечно, я много знал и знаю

жизненных  фактов  из  русской действительности 1910 и 1919 годов. Но только

оттолкнувшись  от  них  в простор воображения, я мог сочинить людей, в жизни

мною никогда не виданных, не встреченных, но как бы безусловно живших".

     Именно  исследовательская  и обобщающая сила писательского воображения,

проникновенно  разворачивающая  многие жизненные картины прошлого, открывает

мир фединских книг современному читателю.

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Узнать стоимость
Поделись с друзьями