Любые студенческие работы - ДОРОГО!

100 р бонус за первый заказ

В современной методологии познания стало уже общим местом утверждение о нереализуемости классических научных канонов при изучении человека (не говоря уже об их относительной применимости даже в естествознании). Парадигма классической науки при изучении человека дает трещину в решающем пункте, гласящем: объект независим от познания. В тех дисциплинах, которые изучают конкретных людей, особенно очевидно, что названная аксиома не оправдывает себя. Причем в двух смыслах: во-первых, само знание о человеке реально изменяет его. Явный пример тому психоанализ, изменяющий человека как в каждом конкретном клиническом случае, так и в смысле того культурного человеческого типа, который сформировался на Западе: психоаналитическая символика, психоаналитическое искусство, менеджмент, лечение, воспитание и пр. – все это сегодня неотъемлемые элементы реальной жизни обычного западного человека. Во-вторых, сам процесс познания вовсе не безразличен для человека: и потому, что он, являясь объектом исследования, реализует лишь один из многих модусов своего существования с особыми культурными нормами, ритуалами, ожиданиями, вовсе не совпадающий с другими модусами (Я как испытуемый, исследуемый вовсе не равен "себе" играющему, работающему, любящему и т.д.); и потому, что формы, процессы и методы познания влияют не только на характер получаемого знания (не безразлично, будет ли это знание об условных рефлексах или о жизненном стиле), но и на самого исследуемого человека .

В этих констатациях для нашей психологии давно нет никакой гносеологической новизны. Повторять их приходится не потому, что они не известны, а потому что из них вытекает методологическое задание, которое отечественная психология должна была выполнить, но так еще до конца и не выполнила. Суть этого задания в том, что психология деятельности должна стать деятельной психологией (А.Н. Леонтьев), или "психотехнической" (Л.С. Выготский). Казалось бы, еще в знаменитых тезисах К. Маркса (7), столь часто цитировавшихся в нашей психологической литературе, это методологическое задание было сформулировано ясно и четко. В одном из тезисов речь шла о том, что "философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его", в другом – о том, что изучаемую действительность следует брать не в форме объекта и не в форме созерцания, а как человеческую чувственную деятельность, как практику.

Сами по себе эти идеи К. Маркса, разумеется, не раз оценивались советскими философами как гениальный вклад в гносеологическую теорию, состоящий во введении в нее категории практики. Мысль о том, что в основании научной деятельности должна лежать человеческая практика, систематически воспроизводилась. Вот, например, в каком виде ее формулирует В.С. Степин: "Как в любой познавательной деятельности, здесь (в эмпирическом слое науки. – Ф.В.) проявляется фундаментальный принцип теории отражения, согласно которому объект познания определен лишь относительно некоторой системы практики. Познающему субъекту предмет исследования всегда дан не в форме созерцания, а в форме практики... Поэтому во всех слоях научного знания содержится схематизированное и идеализированное изображение существенных черт практики, которое вместе с тем (а вернее, в силу этого) служит изображением исследуемой действительности" (10; 88).

Но одно дело – признание идеи и совсем другое – ее реализация. Не берусь судить о жизни Марксовой идеи в современной российской философии, но в нашей психологии (теперь стыдливо вытесняющей все связи, ведущие к подозрению в марксизме) она чаще всего истолковывалась таким образом: исходный предмет психологического исследования – человеческая практика, деятельность. Но означает ли это, что действительность берется не в форме объекта и не в форме созерцания, а как человеческая чувственная деятельность, как практика, берется "субъективно", по словам К. Маркса? Нет. Центральный, решающий пункт состоит не в том, чтобы из всех возможных объектов познания выбрать для исследования деятельность, и не в том, чтобы всякую исследуемую действительность рассматривать как деятельность, а в том, в какой позиции находится сам исследователь по отношению к этой действительности. Одно дело, если он сохраняет позицию Абсолютного Наблюдателя, созерцающего особый объект деятельность, и тогда он и саму деятельность берет "либо в форме объекта, либо в форме созерцания", берет "объективно". Совсем другое – если он занимает участную позицию в бытии, становится в практическое, жизненное отношение к познаваемой действительности и именно свою человеческую чувственную деятельность, свою практику (а раз "свою", то, естественно, действительность берется "субъективно") делает исходным пунктом познания.

Эти две методологические схемы резко отличаются друг от друга. В первой исследователь полагает себя вне и над бытием, бытие мыслит независимым от своих исследовательских процедур, сами эти процедуры представляет как бесплотные лучи, лишь дающие информацию об объекте, но не затрагивающие его, а получаемое в результате знание – как не имеющее обратного влияния на объект. Зрительное восприятие предметов – вот метафора этой схемы. Назовем ее условно "философией гносеологизма".

В пределах второй схемы исследователь должен не просто дать себе отчет в том, что он как человек находится в гуще бытия и потому неизбежно зависим в своем познании от своей связанности с бытием и погруженности в него; ведь, достигнув такого осознания, можно тем не менее избрать первую методологическую схему и пытаться, насколько это возможно, приблизиться к "идеальной" познавательной позиции, изыскивая методические средства, чтобы отряхнуть бытие с процесса познания. Реализуя вторую схему, нужно пойти на риск включения себя именно как исследователя внутрь изучаемой действительности, войти в поля чувственно-практической деятельности, которые не то, чтобы связывают его отдельного с отдельной действительностью, а, собственно, и являются первоначальной и единственной действительностью, в которой затем уже проступают объективный и субъективный полюса. Осознавать это чувственно-практическое поле как изначальный и определяющий факт познания и означает придерживаться второй схемы, которую можно назвать философией практики. Если образ первой схемы – зрительное восприятие, то образ второй – тактильно-кинестетическое. (Здесь стоит вспомнить, что генетически рука учит глаз, а не наоборот, и в функциональном плане глаз вовсе не пассивный приемник идущих от объекта световых "снарядов", он, активно "ощупывая" объект, лепит его образ.)

Итак, философия практики – это вовсе не философское познание практики, это и не познание, ориентированное прагматически на то, чтобы служить исключительно практическим целям; философия практики не является вообще методологией одного лишь познания, так, чтобы научная истина мыслилась как высшая ценность. Но поскольку познание осуществляется в недрах философии практики, оно должно непрерывно удерживать в своих процедурах факт собственной жизненно-практической укорененности в познаваемом бытии. Познание, реализующее философию практики, не смотрит на практику извне, а изнутри практики смотрит на открываемый ею мир.

Каким образом можно эти общефилософские положения превратить в конкретную методологию психологии?

Материалы по теме: