Нужна помощь в написании работы?

В отличие от многих теоретических дисциплин этика как философское знание о морали пользуется понятиями, многие из которых являются словами живого языка и сплошь и рядом употребляются в обычной речи. Таковы понятия, которым посвящен данный раздел — «идеал», «добро и зло», «долг и совесть», «свобода», «добродетель и порок», «счастье» и некоторые другие. Особенность этих понятий в том, что, с одной стороны, они выражают определенное содержание нравственности, в той или иной их трактовке отражаются различные моральные позиции, но, с другой стороны, сами эти понятия настолько фундаментальны, что в них представлена мораль как таковая; в своей сумме они выражают понятие морали.

В связи с приведенным примером, можно сказать, что многие связывают понятие счастья с возможностью любить и быть любимым. Любовь еще одна категория этики: о любви написано много теоретических трактатов.

В древнеиндийском трактате "Ветки персика" отмечается, что "Три источника имеют влечения человека: душу, разум и тело. Влечения душ порождают дружбу. Влечения ума порождают уважение. Влечения тела порождают желание. Соединение трех влечений порождает любовь".

Если говорить о характерных признаках любви, то наиболее существенным является избирательность, т.е. это чувство, которое направлено на определенного конкретного человека. Объект индивидуальной любви воспринимается любящим как неповторимая совокупность личных достоинств. Одна из самых тайн любви состоит в необъяснимости этой избирательности, в способности любящего видеть в любимом то, что не замечают другие. Известный французский писатель Стендаль сравнил этот процесс с кристаллизацией, когда простая ветка, покрываясь в соляных копях кристаллами обычной соли, превращается в блистающее чудо. Подобное же чудо происходит, по мнению Стендаля, с влюбленными - для них любимый выглядит таким же чудом. И дело здесь, наверно, в том, что происходит своеобразная идеализация, но как писал М. Нордау: "Чем низменее и проще идеал, тем легче индивид находит его воплощение. Потому-то пошлые, ординарные люди могут легко влюбляться и заменять один предмет любви другим, меж тем как утонченным и сложным натурам трудно встретить свой идеал или заменить его другим в случае утраты".

Важные признаки любви отмечает Энгельс, говоря о социально-исторической природе любви: "Современная половая любовь существенно отличается от простого полового влечения, от эроса древних. Во-первых, она предполагает у любимого существа взаимную любовь; в этом отношении женщина находится в равном положении с мужчиной, тогда как для античного эроса отнюдь не требовалось ее согласие. Во-вторых, сила и продолжительность половой любви бывают такими, что невозможность обладания и разлука представляются обеим сторонам великим, если не величайшим несчастьем; они идут на огромный риск, даже ставят на карту свою жизнь, чтобы только принадлежать друг другу, что в древности бывало только разве только в случае нарушения супружеской верности. И, наконец, появляется новый нравственный критерий для осуждения и оправдания половой связи; спрашивают не только о том, была ли она брачной или внебрачной, но и о том, возникла ли она по взаимной любви или нет".

Рассуждения Энгельса в основном верны, они строятся на утверждении о том, что представления о любви действительно исторически изменчиво. Однако нельзя категорически утверждать, например, что в античности любви не было, а был только один телесный эрос, просто половое влечение. Можно вспомнить миф об Орфее и Эвридике, который пошел за своей возлюбленной в Аид, потом, потеряв ее, не мог смотреть на других женщин, за что по преданию был растерзан вакханками. А в троянском эпическом цикле любовь - чуть ли не основной источник войны.

В классических греческих трагедиях любовь - это страшный двигатель человеческих поступков, она несет смерть, ужас. Здесь Эрот - страшный бог, которого боятся даже сами боги. (Еврипид "Электра", "Медея", "Ипполит"). Таким образом, в мифологической форме высказывалась мысль о том, что любовь приносит человеку не только радость, светлые чувства, но и беду, несчастье, страдание.

В ХХ веке, веке господства анализа и всеобщей систематизации, не избежала этой участи и любовь. Психологи выделили и определили шесть разновидностей или шесть "цветов" лю6ви, куда почти все древнегреческие виды. Это любовь-сторге, любовь-агапе, любовь-эрос, любовь-.манuа, любовь-прагма, любовь-игра. С чисто практической точки зрения прикладная этика предлагает нам знать их, уметь различать и выстраивать.стратегию и тактику своего поведения в соответствии с этим "узнаванием".

Любовь-сторге  - это как бы наследница греческих сторге и филиа; это любовь-дружба, любовь-понимание. Возникает она постепенно - не как удар стрелы, а как медленное вызревание цветка. Любящие такой любовью вслушиваются друг в друга, стараются идти друг другу навстречу. Между ними царит тесное общение, глубокая душевная близость. Секс при такой любви ясен и прост, любящие считают его продолжением душевной близости, и он входит в их отношения не сразу, а на поздних ступенях сближения.

У такой любви особая прочность, она может перенести долгую разлуку, любящие не боятся неверности, зная, что их внутренняя тяга друг к другу не угаснет от увлечения; Сторге - само доверие, это терпеливое чувство, предполагающее умение ждать и прощать. Это чувство неэгоистичное, в нем сильны слои дружественных привязанностей и даже расставаясь, люди не делаются врагами, а остаются добрыми друзьями.

Второй вид любви - любовь-агапе . Как и у греков, она сосредоточена на ты и полна альтруизма и обожания любимого. Любящий такой любовью готов простить все, даже измену, готов отказаться от себя, еслиэто дает счастье другому. Такая любовь самоотречение сегодня довольно редка. Она чаще встречается у женщин, но порою свойственна и мужчинам. Это любовь тяжелая и трагическая, она полна чрезмерного самоотречения, любящий или любящая готовы жертвовать ради любимой или любимого своим чувством, не требуя никакой ответной жертвы. Для агапе свойственна тревога, мучительная в то же время радостная, делающая человека духовно богаче.

Агапе xapaктернa для первой любви, для робкого зарождающегося чувства. Это чувство, как правило, а сексуально, секс здесь не доминирует. Душевностью своих чувств агапе напоминает сторге, а силой, накалом похожа на эрос.

Любовь-эрос  - это пылкое чувство, которое долго и бурно торит в человеке. Эрос - стихия, ничто не может сравниться с ним по силе эмоционального воздействия. Это настоящая страсть, она захватывает человека целиком, лишает его возможности рассуждать, потому это чувство и называют "безрассудной любовью" Люди, которые испытывают его, не очень влюбчивы и могут долго жить без любви; но когда они влюбляются, любовь захватывает их целиком. При такой любви очень обострена душевная зависимость от близкого человека. Любящий сделает для любимого все - и из любви к нему и из боязни потерять его, особенно когда другой любит его иной любовью (не относящейся к типу, обозначаемому термином "эрос"). Он хочет все знать о любимом и открыть ему все о себе. Такими людьми правит тяга к полному слиянию душ. Главная радость жизни для них - в любимом, поэтому они разлучаются редко, ненадолго. При разрыве они испытывают тяжелую, почти смертельную боль, и трагедия разрыва для них может быть страшнее смерти.

По своему облику любовь-эрос - это как бы пылкая юношеская любовь. Она, видимо, чаще бывает у юных, а среди зрелых людей - чаще у людей эмоциональных склонных к сильным душевным переживаниям. У эроса сильное "магнитное притяжение*,. Любящие такой любовью всегда помнят день первой встречи, мгновение первого по целуя , ощущение первой близости; любовь для них - праздник, потому и каждый миг полон радужной праздничности. В любви-эросе телесные тяготения стоят на первом месте, особенно в начале. Но они глубоко пропитаны эстетическими красками - здесь сильно влечение к физической красоте, изяществу линий, силе тела.

Следующий вид любви - любовь - маниа , любовь-одержимость (от греч. "мания", - болезненная страсть). Маниа - любовь-тревога, любовь тоска. Это чувство чрезвычайно опасное, изматывающее, иссушающее, несущее вечную неуверенность в себе, в любимом, ревность, недоверие, оно не выносит разлуки. Такая любовь берет человека в плен, подчиняет его себе. Надо иметь большое терпение, чтобы понять, а то и простить человека, мучимого манией. Маниа редко бывает счастливой; это пессимистическая, саморасшатывающая любовь, ее питают люди, у которых недостаточна энергия светлых чувств.

Такое чувство встречается обычно у не уравновешенных людей холерического темперамента, которые обращены в себя и полны внутреннего разлада. У таких людей обычно заниженная самооценка, ими часто правит ощущение неполноценности, скрытое или осознающее. Они излишне тревожны, ранимы, от этого у них случаются психические срывы и сексуальные трудности. Неуверенность в себе делает их чувство воинственным, собственническим, ими может править болезненный эгоцентризм. Это может вызвать изломанную, болезненную любовь-ненависть.

Еще один вид любви - прагма  (дело, практика). Это спокойное, благоразумное чувство. Если в любви-маниа царят чувства, подчиняющие себе разум, то в прагме царит разум, и чувства покорны ему. Здесь рядом с влечением, эмоцией, страстью, всегда стоит верный страж - сознание. Прагма не отличается разнообразием эмоциональных оттенков: они могут быть и довольно тусклыми, и по-настоящему добрыми и надежными - этим прагма похожа на сторге. У привязанности-прагмы есть преимущество: со временем прагма не ослабевает и не остывает, а наоборот, может делаться теплее, душевнее.

Настоящий прагматик не полюбит того, кто недостоин любви. Любовь для него - дело и головы, и сердца. Он сознательно руководит своими чувствами, хорошо относится к близким: помогает им раскрыть себя, делает добро, облегчает жизнь. Для прагматиков очень важен разумный расчет, причем не эгоистический, а житейский. Они стараются все планировать и могут, скажем, отложить развод до того, как перейдут на другую работу, кончат учебу, вырастят ребенка. С тех же позиций они смиряются и с сексуальными проблемами. Девиз прагмы - как можно более полная совместимость (этот принцип положен в.основу современной службы знакомств и брака).

Следующий вид любви - людус - любовь-игра . Человек здесь как бы играет в любовь, и его цель - выиграть, причем выиграть как можно больше, потратив как можно меньше сил. В людусе нет ни глубины чувств, ни настоящей преданности, ни тревоги за себя и любимого человека. Человек, "играющий" в любовь, ищет обычно кратких ощущений, он живет мгновением, редко заглядывает в будущее у него нет ревности, нет собственнического отношения к возлюбленному; он не распахивает перед .ним душу и не ждет от него того же. У него высокая самооценка, он никогда не испытывает чувства неполноценности.

Конечно же, людус - не любовь и не любовное поведение. Эти люди не умеют любить, в их душах нет струн, на которых играет это чувство, в них царят лишь простейшие чувства наслаждения. Они хотят радостных беззаботных отношений, их отпугивает более серьезная Привязанность. Некоторые из них стремятся иметь двух, а то и трех возлюбленных сразу. Внешность партнера важна в этом случае меньше, чем собственная независимость. У такого человека легкое отношение к телесным радостям: они для него не высшая цель, а часть игры, он не вкладывает в них душу. Его больше влечет удовольствие от игры, чем ее результаты. Нынешнее "игроки в любовь" - это упрощенный сколок с аристократической французской любви XVIII в6ка. Но то была утонченная любовь-игра, полная хитроумия и риска, стремящаяся к изысканным наслаждениям души и тела. Теперешние иrроки - это чаще всего бытовые донжуаны. Психологические разновидности, "цвeтa" любви не остаются неизменными в отношениях конкретных людей. Они могут видоизмеuяться затухать, становиться более поверхностными или, напротив, углубляться, переходить друг в друга. Легкомысленный людус, например, иногда может стать прелюдией более глубокого эроса. И здесь многое зависит от нас самих: наших знаний и наших усилий.

Кроме того, следует иметь в виду, что среди рассмотренных видов любви есть совместимые, полусовместимые и несовместимые.

Агапе - самая уживчивая любовь, так как она отказывается от себя и принимает чужие правила. Это любовь-отклик, любовь-эхо.

Людус, игра, наоборот, самая неуживчивая связь; она не совмещается ни с чем, кроме другого людуса, но и с ним лишь на время.

Прагма, польза, лучше всего уживается с другой прагмой. Она несовместима со взбалмошной манией, враждебна вульгарному людусу. Не очень близок ее расчетливой сдержанности пылкий эрос. Более или менее мирно она уживается с агапе и со сторге.

Маниа лучше всего сочетается с агапе; тип поведения, свойственный агапе, успокаивает маниа. Маниа может совмещаться со сторге и с эросом, но им, особенно эросу, будет трудно с ней - их соединяет нестойкая полу совместимость.

Сmорге лучше всего сочетается со сторге, эрос - с эросом. Но сторге и эрос могут быть совместимы и друг с другом.

Конечно, лучше всего, когда встречаются одинаковые виды любви: им всегда легче друг с другом. Но в жизни соединяются люди с разными типами характеров и системами ценностей. И это тоже надо иметь в виду, учитывая темперамент другого и стараясь приспособить к нему свой собственный.

Судьбы союза разных чувств зависят также от их активности или неактивности по силе активности выделяют три пары: активные чувства - эрос и людус, полуактивные - маниа и прагма; малоактивные - агапе и сторге.

Когда сходятся разные виды любви, то развитием их отношений правит более активное чувство. Если соединяются одинаковые по активности чувства, то ведущим становится' чувство более неблагополучное, более противоречивое.

Если более светлое и цельное чувство вступает в союз с чувством более противоречивым (эрос, агапе, сторге и маниа, прагма, людус), то линия их судьбы больше зависит от противоречивого и темного чувства.

Среди пружин, которые правят сочетаниями наших чувств, много иррациональных и даже опасных. Поэтому для упрочения, продления чувств, необходимо стараться целенаправленно воздействовать на них, отдавая предпочтения тому, что соединяет, перед тем, что разъединяет.

К сожалению, все реестры любовных чувств- и древние, и новые - неnолны и nриблизительны. Все они улавливают внешние проявления любви и не видят внутренних корней: в них не хватает психологической и этической базы. А вместе с тем темперамент, характер, нравственная культура - все они создают ткань любовного чувства, его своеобразие.

Так, следует учитывать, что у флегматика, например, не бывает романтического полыхания страсти, как у пылкого холерика; но зато его любовь дольше и надежнее. В любви сангвиника нет тонкости полутонов, как у меланхолика, но зато она жизнерадостнее, ярче ...

Есть люди, чувства которых быстро загораются и быстро гаснут, это те из холериков и сангвиников, которые умеют самоуглубляться, идут на поводу у своих нервических желаний. Есть люди быстро зажигающиеся, долго горящие и не гаснущие - это флегматики; есть медленно загорающиеся, горящие неярко, но с повышенной чувствительностью, с переливами полутонов - это меланхолики.

Есть люди, у которых сильно звучат физические струны влечения и слабее - психологические. Их больше среди мужчин и женщин сильного темперамента, а также среди молодых людей. У других людей громче звучат психологические струны влечения и тише - физические. Это люди слабого и умеренного темперамента, люди глубоко душевные, к ним относится, например, большинство женщин.

У людей, способных на долгое, устойчивое чувство (пылкие, чувствительные меланхолики, флегматики) любовь больше тяготеет к длительности, а у нервических, беспечных холериков и сангвиников она гаснет быстрее. Узкое поле ощущений, видимо, помогает любви быть более стойкой, а широкое уменьшает ее стойкость, но зачастую усиливает ее праздничность, яркость.

У инmроверmов, ориентированных вовнутрь себя, и у двувертов (биценmрисmов) чувству легче быть долгим, чем у эксmраверmов, ориентированных вовне, зато у экстравертов любовь более искрометна и жизнелюбива. При этом у интровертов сильнее психологические проявления любви, у экстравертов - физические, а у бицентристов они уравновешены.

От того, какой у человека темперамент, зависит его предрасположения к определенным видам любви. Так, пылкий и чувственный сангвиник более тяготеет к эросу и сторге, а если он интроверт, то и к маниа. Флегматик и меланхолик влекутся к сторге и агапе, нервический холерик - к маниа, иногда к эросу, людусу.

И конечно, склад любовных чувств прямо зависит от нашей нравственной ориентации, от нашего эгоцентризма, альтруизма или эгоизма.

Итак, своеобразную музыку любовного чувства, его неповторимость создает, видимо, трио своеобразий: психологическое своеобразие наших темераментов, волевое своеобразие характера, своеобразие нашего нравственного склада. Вид любви, к которому влечется человек, возникает на их стыке, порождается их сплавом, равнодействием. Как именно это происходит - в этом и заключается, по-видимому, великая загадка любви.

В широком смысле слова добро и зло обозначают положительные и отрицательные ценности вообще. Мы употребляем эти слова для обозначения самых различных вещей: «добрый» значит просто хороший, «злой» — плохой. В словаре В. Даля, например, (напомним, названного им «Словарем живого русского языка») «добро» определяется сначала как вещественный достаток, имущество, стяжание, затем как нужное, подходящее и лишь «в духовном значении» — как честное и полезное, соответствующее долгу человека, гражданина, семьянина. Как свойство «добрый» также относится Далем прежде всего к вещи, скоту и потом только к человеку. Как характеристика человека «добрый» сначала отождествляется Далем с «дельным», «сведущим», «умеющим», а уж потом — с «любящим», «творящим добро», «мягкосердным». В большинстве современных европейских языков употребляется одно и то же слово для обозначения материальных благ и блага морального, что дает обширную пищу для морально-философских рассуждении по поводу хорошего вообще и того, что является добром самим по себе.

По своему императивно-ценностному содержанию добро и зло как бы представляют собой две стороны одной медали. Они взаимоопределены и в этом они как бы равны. Человек узнает зло, поскольку имеет определенное представление о добре; он ценит добро, испытав на собственном опыте, что такое зло. Кажется, утопично желать только добра, и нельзя в полной мере отрешиться от зла, не рискуя в то же время потерять добро. Существование зла порой представляется своего рода условием или непременным сопутствующим обстоятельством существования добра.

«Что бы делало добро, если бы не существовало зла, и как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь  ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое,  из-за своей фантазии наслаждаться голым светом?» — искушает Сатана своими  вопросами Леви Матвея, ученика Йешуа Га Ноцри.

Добро и зло связаны тем, что они взаимно отрицают друг друга. Они содержательно взаимозависимы. Однако равны ли они по  своему онтологическому статусу и соразмерны ли по аксиологическому статусу? На этот вопрос давались разные ответы.

Согласно одной, менее распространенной, точке зрения, добро  и зло являются однопорядковыми началами мира, находящимися в постоянном и неустранимом единоборстве. Такая точка зрения, признающая равновеликость противоположных начал мира, называется дуализмом. Наиболее ярким выражением религиозно-этического дуализма стало в первой половине III в. манихейство — учение, основанное персом Мани на базе различных религиозных традиций. Согласно манихейству, в мире борются два независимых и самостоятельных начала добра и зла или света и тьмы. В ходе их постоянной борьбы происходит смешение  различных элементов добра и зла. Посланники Бога — Будда, Заратустра, Иисус и, наконец, сам Мани — должны были, по этому учению, навсегда утвердить четкие границы между двумя началами. Сам Мани был побит камнями по наущению зороастрийских священников, но его учение достигло Европы и в виде тех или иных ересей просуществовало на протяжении всего средневековья. Манихейство является еретической ветвью христианства.

Задумаемся вот о чем: можно ли сказать, что добро и зло сосуществуют так же, как во Вселенной соприсутствуют свет и тьма? Или же их отношения иные — подобные свету и тени, как они видятся нами на Земле? Поскольку понятия добра и зла касаются именно людей в их земных свершениях, мы должны, по-видимому, принять второе сравнение.

К этому склоняет нас и другая точка зрения относительно природы добра и зла. Как на Земле солнечные лучи являются источником и света, и тени, так и добро со злом, взаимосоотнесенные, определены в отношении третьего. Так учат большинство религиозных нравственных учений: добро представляет собой путь к абсолютному добру — к Божеству, зло же есть отпадение от Божества. Действительным абсолютным мировым началом является божественное добро, или абсолютно добрый Бог. Зло же — результат ошибочных или порочных решений человека, пусть даже провоцируемого Дьяволом, однако свободного в своем выборе. Но ведь и Дьявол, или Сатана, как носитель зла отнюдь не абсолютен; согласно иудейско-христианским воззрениям, Дьявол — это падший ангел, т.е. заблудший сын Божий. Так что и перед человеком стоит задача конечного выбора не между абсолютами добра и зла, но между добром, которое потенциально абсолютно, тяготеет к абсолюту, и злом, которое всегда относительно.

Таким образом, и добро, и зло относительны — в их соотнесенности с высшим благом, нравственным идеалом как образом совершенства, или Добра (с большой буквы). Но противоположность добра и зла абсолютна. Эта противоположность реализуется через человека: через его решения, действия и оценки.

Иногда можно услышать слова об абсолютном зле. Это выражение может показаться довольно убедительным: если есть абсолютное добро, то должно быть и абсолютное зло. Если исходить из возможных мифологических и религиозных смыслов, то возможны два толкования абсолютного зла. Согласно первому, абсолютное зло воплощает Сатана. Но выше мы показали, что это может быть дуалистическая точка зрения, типа манихейской, которая предполагает существование стоящего над Сатаной Бога. Это может быть также учение в духе мировых религий, где Сатана — падший ангел или заблудший сын Бога; он обусловлен Богом и в этом смысле не безусловен.

Согласно другому толкованию, известному всегда, но в виде некоторого культового поветрия получившему распространение в наши дни, начало мира заключено в Сатане, он-то и воплощает абсолютное зло. Соответствующий культ называется сатанизмом. Но поклоняющиеся ему люди, по-видимому, полагают, что в этом заключается благо. Так же и садист, устраивающий кровавую оргию, патологическим образом усматривает в ней благо для себя (пусть и достигаемое ценою мучений других людей, не принимаемых им во внимание). И биржевой спекулянт, вкладывая мощные финансовые средства или просто блефуя, устраивает панику на бирже с тем, чтобы получить великий барыш, который есть для него благо (пусть и получаемое ценою дестабилизации валют ряда стран и банкротств тысяч частных банков, компаний и лиц). Со стороны в этом усматривают «абсолютное зло», тем более если таким действиям ничего не удается противопоставить, по крайней мере вовремя.

За разговорами об «абсолютном зле» нередко скрывается растерянность перед действительным множеством того, что способно принести человеку напасти, уничтожить его. За разговорами об «абсолютном зле» может скрываться и нежелание или неспособность понять, что действительный источник зла находится в самом человеке, впрочем так же, как действительный источник добра.

В выяснении природы добра и зла было бы тщетно искать именно их бытийственную основу. Природа добра и зла не онтологична, а аксиологична. Объяснение их происхождения не может служить их обоснованием. Поэтому логика собственно ценностного рассуждения оказывается одинаковой как у того, кто убежден, что базовые ценности даются человеку в откровении, так и у того, кто считает, что ценности имеют «земное» происхождение.

Нормативно-ценностное содержание добра и зла определяется не тем, в чем усматривается источник идеала, или высшего блага, а тем, каково его содержание. Если нравственный идеал, как было установлено в предыдущей теме, заключается во всеобщем духовном единении людей и в этом состоит абсолютное добро, то злом будет все, что препятствует этому, что мешает человеку творить добро, противостоя соблазнам и стремясь к совершенству (об этом далее в теме 26). Конкретизируя содержательно понятия добра и зла, следует сказать следующее:

а) Добро утверждается в преодолении обособленности, разобщенности, отчуждения между людьми и установлении взаимопонимания, согласия, человечности (об этом далее в темах 23—25) в отношениях между ними.

6) Как человеческие качества добро, т.е. доброта, проявляется в милосердии, любви, а зло, т.е. злобность, — во враждебности, насилии.

Справедливость является одним из принципов, регулирующих взаимоотношения между людьми по поводу распределения (перераспределения), в том числе взаимного (в обмене, дарении-отдаривании), социальных ценностей. Социальные ценности понимаются в самом широком смысле. Это совобода, благоприятные возможности, доходы и богатства, знаки престижа и уважения и т.д.

Справедливыми считают исполняющих закон и отвечающих добром на добро, а несправедливыми чинящих произвол, нарушающих права людей (лишающих свободы и имущества), не помнящих сделанного добра. Справедливым признается воздаяние каждому по заслугам и, соответственно, несправедливым незаслуженные почести и наказания. В частности, несправедливо получение одними благ за счет блага других и перекладывание на других собственных обязанностей. Справедливым признается исполнение обязательств (накладываемых договором или обетом) и обязанностей, не только ясно выраженных, но и подразумеваемых (либо сложившимся порядком вещей, либо предшествующими отношениями). Справедливы объективные решения и несправедливы — пристрастные.

Уже из простого перечисления социальных ценностей видно, что справедливость — это принцип, регулирующий отношения между людьми как членами сообщества и в качестве таковых имеющими определенный статус, наделенными обязанностями и правами. Поэтому многие мыслители, начиная с Платона и Аристотеля, рассматривали справедливость как социальную добродетель. Современный социальный философ, Дж. Ролз, автор наиболее выдающегося современного труда по этой проблеме — «Теория справедливости», сравнивает справедливость с истиной: как истина является главной добродетелью мысли, так справедливость — первая добродетель общественных институтов. Поэтому через всю историю философии проходит мысль, что справедливость — это то, что содействует общему благу.

Вспомним учение Аристотеля о добродетелях. Справедливость, по Аристотелю, — тоже добродетель, но особого рода: она — «совершенная добродетель», «величайшая из добродетелей», если не сказать «добродетель в целом». Справедливость как бы управляет другими добродетелями. Через закон она предписывает, в каких делах проявляет себя мужественный, в каких благоразумный, в каких сдержанный. Так и несправедливость как бы стоит над остальными пороками. Пороки ведь могут быть несвоекорыстными: таковы трусость, злоба или скупость. Но своекорыстие может проявляться в действиях, которые нельзя отнести к какому-либо из пороков, но человека, их совершающего, мы называем подлым и несправедливым.

Милосердие представляет сострадательное, доброжелательное, заботливое, любовное отношение к другому человеку. Как этическое понятие милосердие восходит к Пятикнижию, в котором древнееврейское слово «hesed», (т.е. «любящая доброта» ) выражало принцип отношения Бога к людям, а также то, что он ждал от людей в их отношении друг к другу: доверительность и верность. В добиблейской греческой литературе соответствующее «hesed» слово «eleos» обозначало чувство, которое возникает при виде незаслуженных страданий. У Аристотеля это — чувство, противоположное гневу: сочувствие, жалость, сострадание. Вместе с тем аристотелевские определения дружбы (точнее, дружеской любви — «philein») частично пересекаются по смыслу с христианским пониманием милосердия как «caritas», которое означает также благотворительность. В греческом тексте Нового Завета милосердие передается главным образом словом «agape», одним из четырех греческих слов, обозначавших любовь; в христианстве «agape» приобретает специфический узкий смысл милосердной любви.

Особое значение любви к ближнему подчеркивалось в древнеиндийской культуре. Во многих текстах милосердие и сострадание выделяются в ряду человеческих мотивов и противопоставляются влечению, выгоде, славе, почету и т.д. Однако при чтении о благодеяниях индийских святых создается впечатление, что сами их нравственные подвиги были замечены и сохранены в людской памяти главным образом как аскеза, как средство восхождения к блаженству. В христианской же этике милосердная любовь доминирует над всеми другими принципами и подчеркнуто сформулирована в виде стоящей над ними заповеди — заповеди любви.

Будучи существом общественным, разумным и сознательным, человек не может не задумываться над тем, как относятся к нему окружающие, что они о нем думают, какие оценки выносятся его поступкам и всей его жизни. В то же время он не может не думать и о своем месте среди других людей, не совершать акта са.мооценки . Эта духовная связь человека с обществом и выражается в понятиях Чести и Достоинства. "Честь - жизнь моя, - писал Шекспир, - они срослись в одно, и честь утратить - для меня равно утрате жизни".

Категории "честь" и "достоинство" отражают моральную ценность личности, они представляют собой общественную и индивидуальную оценку нравственных качеств и поступков человека. Исполнение долга, следование велениям совести придают личности тот· моральный статус, который и отражен в понятиях "достоинство" и "честь". Близкие по значению, они, между тем, имеют важные смысловые различия.

Честь  как моральный феномен есть, в первую очередь, внешнее общественное nрuзнанuе поступков человека, его заслуг, nроявляющееся в почитании, авторитете, славе. Поэтому чувство чести, внутренне присущее личности, связано со стремлением добиться высокой оценки со стороны окружающих, похвалы, известности. Достоинство  же - это, прежде всего, внутренняя уверенность в собственной ценности, чувство самоуважения, проявляющиеся в сопротивлении всяким попыткам посягнуть на свою индивидуальность и определенную независимость. И только потом, во-вторых, достоинство человека должно получить общественное признание. Таким образом, механизм чести состоит в движении от внешнего признания к внутреннему желанию этого признания. Механизм функционирования достоинства основан на движении изнутри духовного мира к общественному признанию.

Общественное одобрение приходит к человеку со стороны его социального окружения, поэтому честь воздается ему локально, оценке здесь подлежат качества человека как представителя той или иной социальной группы (класса, нации, сословия, коллектива). Поэтому обычно речь ведется о воинской, женской, профессиональной и т.п. чести, то есть о каких-то специализированных нравственных качествах, присущих представителям данной среды. Понятие достоинства более универсально. Оно подчеркивает значимость личности как представителя рода человеческого. Ведь независимо от социальной принадлежности человек обладает достоинством морального субъекта, которое должно поддерживаться им самим и присутствовать в общественной оценке его личности. Итак, честь - это оценка с -позиции социальной группы, конкретного исторического сообщества; достоинство - это оценка с точки зрения человечества, его общего предназначения. Неудивительно, что чувство чести вызывает желание возвыситься и первенствовать в той социальной группе, от которой добиваешься почестей. Чувство же собственного достоинства основано на признании принципиального морального равенства с другими людьми. Каждый индивид обладает достоинством уже потому, что он человек. Поэтому достойный член общества признает достоинство других людей и не покушается на него.      Соотношение чести и достоинства трактуется в теории морали весьма неоднозначно. В одних концепциях честь представляется неотъемлемым свойством заведомо благородной социальной группы (рыцарская честь, честь семьи). В этом случае задача личности "не уронить", "не замарать" эту полученную в наследство ценность. Достоинство же личности в такой нравственной системе приобретается ее собственными усилиями по исполнению норм, предписанных честью. В других концепциях достоинство трактуется как естественное право человека на уважение своей самости и присуще ему от рождения, а честь, напротив добывается в ходе жизни путем совершения проступков, вызывающих одобрение социума.

Понятия чести и достоинства развивались в единстве и параллельно друг другу, между ними определенно существуют различия, которые, возможно, и представляют наибольший интерес для этического анализа. Действительно, честь и достоинство - категории комплементарные (так же, как долг и совесть, свобода и ответственность, страдание и сострадание), то есть они взаимопредполагают и взаимодополняют друг друга. Именно поэтому они одновременно и едины, и отличаются друг от друга. Так, если честь, как уже отмечалось, - это внешнее признание ценности человека и внутреннее стремление к нему, то достоинство - объективная ценность личности, которая может быть и не связана с ее признанием или осознанием. Иными словами, честь - это то, что человек должен завоевывать, то, чего он должен добиваться; достоинство же принадлежит ему по праву рождения, потому что он человек (человеческое достоинство). Таким образом, понятие чести связано с социальным статусом личности, ее соответствием требованиям и ожиданиям, предъявляемым группе, к которой человек принадлежит, в то время как понятие достоинства безразлична к ним.

Определяя конкретное содержание долга, нужно рассмотреть его соотношение еще с двумя категориями: честью и достоинством. Моральная ценность личности, выражаемая в понятии "честь", связана с конкретным общественным положением человека, с родом его деятельности и выполняемыми им социальными ролями. Содержание понятия "честь" раскрывается в требованиях к поведению, образу жизни и поступкам человека, которые предъявляет общественная мораль к человеку как члену определенной группы, как носителю общественных функций. Отсюда совокупность конкретных требований к поведению мужчины, женщины, врача - мужская честь, женская, профессиональная.

Согласно А. Шопенгауэру, честь - это внешняя совесть, а совесть - это внутренняя честь. Честь - это общественное мнение о нашей ценности, наша боязнь перед этим мнением. Так, например понятие служебной или профессиональной чести непосредственно связано с мнением о том, что человек, занимающий какую-либо должность, действительно обладает для этого всеми необходимыми данными и всегда точно выполняет свои служебные обязанности.

Исторически понятие чести возникло в моральном сознании общества в виде представлений о родовой и сословной чести, в виде совокупных требований, предписывающих определенный образ жизни, образ действий. Нарушение, отступление от предписываемого общественной моралью образа жизни оценивалось резко отрицательно, вызывало чувство стыда и позора и поэтому осмысливалось как недостойное поведение, особенно ярко сознание чести проявилось в морали феодального общества, которое отличалось жесткой сословной структурой и подробнейшей регламентацией образа жизни каждой социальной группы. Достоинство человека в этой морали, в том числе и чувство собственного достоинства, определялось тем, насколько строго человек соблюдал эти сословные нормы морали.

Понятие долга, прежде всего, раскрывает отношения личности и общества. Личность выступает как активный носитель определенных моральных обязанностей перед обществом, которые она осознает и реализует в своей деятельности. Категория долга очень тесно связана с такими понятиями как ответственность, самосознание.

Истолкование природы и происхождения долга составляло одну из самых трудных проблем в истории этики. Основание и источник долга усматривали то в божественных заповедях, то в априорном моральном законе (Кант), то в самой человеческой природе, в "естественном" стремлении человека к наслаждению. По разному пытались сказать, кто, в конечном счете, правомочен определить содержание долга: общество - социально апробативные теории, Бог - религиозные теории, совесть - Фихте, моральное чувство - теории нравственного чувства. Следовательно, основанием долга объявлялся авторитет того или иного рода, но тем самым лишался смысла вопрос о содержании морального долга. Долг предполагает в людях ответственность, способность переступить через личное "хочу" ради высокого ответственного "должен".

Апологетом долга был Кант, который становился патетичным, говоря о долге: "Долг! Ты возвышенное, великое слово, в тебе нет ничего приятного, что льстило бы людям, ты требуешь подчинения, хотя, чтобы побудить волю, и не угрожаешь тем, что внушало бы естественное отвращение в душе и пугало бы; ты только устанавливаешь закон, который сам собой проникает в душу и даже против воли может снискать уважение к себе (хотя и не всегда исполнение); перед тобой замолкают все склонности, хотя бы они тебе втайне противодействовали, - где же твой, достойный тебя источник и где корни твоего благородного происхождения, гордо отвергающего всякое родство со склонностями, и откуда возникают необходимые условия того достоинства, которое только люди могут дать тебе? Это может быть только то, что возвышает человека над самим собой (как частью чувственно воспринимаемого мира), что связывает его с порядком вещей, который может мыслить только рассудок и которому вместе с тем подчинен весь чувственно воспринимаемый мир, а с ним - эмпирически определяемое существование человека во времени и совокупности всех целей… Это не что иное, как личность".

Ф. Ницше восстал против ригоризма Канта, у которого "закон" властвовал и над явлениями внешнего мира, и над человеческой душой. Согласно автору "Генеалогии морали" понятие долга исторически возникло из отношений кредитора и должника. В случае неуплаты долга кредитор получает власть над должником, которая оказывается больше власти простого требования уплаты долга. Моральное превосходство служит своеобразной компенсацией, которую получает кредитор в том случае, если долг ему не возвращается. Прощая долг, проявляя милосердие, кредитор наслаждается унижением должника.

По-видимому, исторически первым образованием морального сознания явилась совесть, которая выступала, как способность человека ощущать и понимать нравственный смысл своего поведения. Совесть - голос Бога в нас, внутренний судья, который руководит и судит нашими поступками. Независимо от воззрений на природу нравственности, многие моралисты (Абеляр, Кант, Кьеркегор, Толстой, Мур, Фромм) определяли совесть как высшую способность постижения моральной истины.

Кант говорил, что совесть - это страх, ушедший внутрь и направленный на самого себя. Он определял совесть как "одинокое богослужение" и "моральную гениальность", подчеркивая, с одной стороны, ее темную природу, "удивительную способность в нас", а, с другой, ее уникальность.

Позднее Фейербах заметил, говоря о происхождении совести: "Совесть ведет свое происхождение от знания и связана со знанием, но она обозначает не знание вообще, а особый отдел или род знания - то знание, которое относится к нашему моральному поведению и нашим добрым или злым настроениям и поступкам". Сама этимология слова "совесть" на многих языках показывает, что оно восходит к знанию: "весть", "ведать", но не просто знать, а знать вместе с другими, знать то, что знает и другой.

Совесть может проявляться не только в том, что человек осознает нравственное значение совершенного им поступка, но и в форме эмоциональных переживаний. Эти переживания схожи с чувством стыда - моральным ощущением позора и вины перед другими людьми и собой, которые охватывают человека, совершившего какой-либо поступок.

В этом смысле совесть непосредственно связана с чувством вины, с персональной ответственностью личности за свои действия, способностью человека адекватно оценивать нравственность собственного поступка. Совесть и есть выражение нравственности внутри человека, т.е. не то, что вменяется мне делать извне, но то, что у меня присутствует изнутри.

Муки "нечистой совести" - одно из величайших несчастий, которые человек взваливает на свои плечи. Измена, предательство, подлость, обман, ложь, нажитое нечестным путем имущество - все эти деяния тяжким грузом ложатся на совесть. Собственная совесть становится самым строгим судьей и обличителем. Она постоянно напоминает преступнику о содеянном, иногда доводя его до умопомешательства. "

Вот как выражает Шекспир муки Ричарда:

            О совесть робкая, как мучишь ты!

            Огни синеют. Мертв полночный час.

            В поту холодном трепетное тело.

            Боюсь себя? Ведь никого здесь нет.

            Я - я, и Ричард Ричардом любим.

            Убийца здесь? Нет! Да! Убийца я!

            Бежать? Но от себя? И от чего?

            От мести. Сам себе я буду мстить?

Кант пишет: "Человек может хитрить, сколько ему угодно, чтобы свое нарушающее закон поведение, о котором он вспоминает, представить себе как неумышленную оплошность, просто неосторожность которой никогда нельзя избежать, полностью, следовательно, как нечто такое, во что он был вовлечен потоком естественной необходимости, чтобы признать себя невиновным; и все же он видит, что адвокат, который говорит в его пользу, никак не может заставить замолчать в нем обвинителя, если он сознает, что при совершении несправедливости он был в здравом уме, т. е. мог пользоваться своей свободой". Таким образом, по Канту нельзя играть с совестью в прятки, нельзя все правильно понимать, но неправедно поступать - никакие сделки с совестью невозможны, ибо рано или поздно она проснется и заставит держать ответ.

В широком смысле и в обычном употреблении слово идеал может иметь два значения. Этим словом, с одной стороны, называют высшую степень ценного или наилучшего, завершенное состояние какого-либо явления. Это может быть только мыслимое, интеллектуально сконструированное явление, например «идеальный газ»; но так могут называться и реальные события и явления, например, «идеальное решение», «идеальная цветовая гамма», «идеально выполненное задание». С другой стороны, идеалом называют индивидуально принятый стандарт чего-либо, как правило, касающийся личных качеств или способностей. В этом значении для одного идеал — Майкл Джексон, для другого — Б. Г., а для иного — Валерия Новодворская. Строго говоря, речь здесь идет о кумирах. И, стало быть, мы видим, что нередко в обычном языке под идеалом понимают именно кумира. Отсюда и возникает впечатление, что идеалов столько, сколько людей. Для кого-то идеальная одежда — косуха и бандан, а для кого-то — классическая тройка. И т.д. Право каждого — иметь свой индивидуальный вкус, и значит, свой «идеал». Однако философско-этическое понимание идеала иное. Здесь на первый план выдвигаются универсальные основания человеческих суждений, решений и поступков.

Счастье, смысл жизни, цель и идеал человеческой жизни. Трудно найти другие категории этики, которые с древнейших времен и до наших дней не вызывали бы такой живой интерес. Зачем живет человек? Каково его предназначение в мире? Есть ли какой-то смысл в его жизни, если он конечное существо, т.е. смертен?

Эти и другие подобные вопросы, которые Г. Гейне назвал в свое время проклятыми, не могут не волновать каждого мыслящего человека, ибо вопрос о смерти и бессмертии - это глубоко нравственный вопрос - только человеку свойственно задумываться о конечности своего существования. Именно в такие моменты он с особой силой ощущает и осознает потребность определить, в чем же заключается для него смысл жизни, счастлив ли он. Это момент нравственной самооценки человека.

В истории этики известно множество ответов на вопросы о смысле жизни человека.

Все их можно разделить на три основных направления:

      1) одни усматривали смысл жизни в индивидуальном благополучии;

      2) другие видели его в реализации каких-то внеземных задач;

      3) провозглашали бессмысленность и абсурдность человеческого бытия.

Индивидуалистические концепции счастья и смысла жизни мы находим в гедонизме и эвдемонизме. Кроме того, в том или ином варианте понимание счастья как максимума удовольствий встречается в этике утилитаризма.

Второе направление в понимании смысла жизни ярче всего проявляется в религиозной этике. Наивысшей ценностью понимается, провозглашается потусторонний мир, а земное бытие понимается как некое испытание, ниспосланное Богом человеку. Поэтому смысл земной жизни - это перенесение всяческих испытаний, трудностей, но во имя искупления первородного греха, во имя спасения бессмертной души. В противоположность гедонистической концепции религиозная этика делает принципом земной жизни отказ от наслаждения, аскетизм, ее идеал - это человек аскет.

Третье направление в понимании смысла жизни можно назвать пессимистическим. Это отрицание какого-либо смысла человеческого существования, глубокое убеждение в абсурдности, полной бессмысленности человеческого бытия. С этой точки зрения жизнь человека лишена какой-то объективной определенности, а поэтому всегда бессмысленна и абсурдна. Одинокий, предоставленный самому себе человек испытывает постоянное чувство беспокойства и страха. Как сказал еще Байрон: "Кем бы ты ни был, лучше было бы не быть". Пессимистические настроения мы найдем в самой поэтической книге Библии, в Екклесиасте: "И возненавидел я жизнь, ибо все суета и томление духа", "Все произошло из праха и в прах возвратится". В книге Иова говорится: "Человек рождается на страдания".

Отцом пессимизма в европейской философии признается А. Шопенгауэр, согласно которому желания человека никогда не смогут быть удовлетворены и поэтому "жизнь со всех сторон по существу своему - страдание" (Смысл жизни и цель жизни - не равнозначные понятия, хотя они и тесно связаны между собой. Смысл жизни - это объективная независимая от желания человека значимость его жизни, она имеет место, хочет того человек или нет. Цель жизни ставится самим человеком, это внутреннее, личное осознание человеком смысла и содержания жизни, конкретизация его в каком-либо деле, или явление.

Размышляя над проблемой смысла жизни, Л.Н. Толстой пришел к выводу, что вопрос о смысле жизни есть вопрос веры, а не рационально аргументированного знания. Понятие веры в философии Толстого не совпадает с традиционным понятием веры: "Вера есть знание смысла человеческой жизни, вследствие которого человек не уничтожает себя, а живет. Вера есть сила жизни". Таким образом, для Толстого жизнь, имеющая смысл, и жизнь, основанная на вере, есть одно и то же. Понятие счастья во всех этических системах непосредственно связывается с пониманием смысла жизни, так как в самом общем виде счастье определяется как состояние моральной удовлетворенности, удовлетворения своей жизнью. Философские манифесты счастья имела каждая эпоха. Во многих этических системах счастье провозглашалось неотъемлемым правом человека, стремление к счастью рассматривалось как прирожденное свойство личности и в этих учениях счастье и стремление к нему рассматривалось в качестве основы и источника моральной деятельности. Ламетри, французский просветитель XVIII в. писал: "Кто нашел счастье, тот все нашел". Во Франции в XVIII в. даже был основан "Орден счастья".

По мнению Вольтера, "великое дело жизни и единственное о чем следует заботиться - это жить счастлива". Это и есть формула эвдемонизма. Однако эвдемонизм отличается от гедонизма, ибо источником счастья может быть не только удовольствие, но и благополучная судьба, совершенство человека, удовлетворение жизнью.

Счастье - это состояние наибольшей удовлетворенности человека условиями своего бытия, ощущение полноты и осмысленности жизни - это и благополучие, и здоровье и степень свободы и уверенности человека в полезности своего существования на земле.

Счастье не может быть состоянием постоянным, это не состояние непрерывной радости, а скорее, момент особого эмоционального подъема. Один древний мыслитель сказал, что счастье перемежается с несчастьем как роза с шипами. Генрих Гейне подтвердил распространенное убеждение, когда сравнил счастье с легкомысленной девушкой, которая приласкает, поцелует и убежит; несчастье, наоборот похоже на женщину, которая сильно привязывается, не спешит уйти и спокойно сидит вокруг тебя. Следовательно, как правило, счастье мимолетно, его трудно удержать, несчастье же наоборот отличается постоянством.

Получить выполненную работу или консультацию специалиста по вашему учебному проекту
Узнать стоимость
Поделись с друзьями