Нужна помощь в написании работы?

Вознесенский Андрей Андреевич (р. 1933, жив), поэт, прозаик.

Родился 12 мая в Москве в семье научного работника.

В четырнадцать лет, будучи учеником 6-го класса, послал свои стихи Б.Пастернаку и получил от него приглашение в гости. Это событие определило жизнь Вознесенского: дружба с великим поэтом, его личность, творчество, круг общения, которым Пастернак щедро делился с юным другом, - все это было бесценно для начинающего поэта.

Продолжал образование Вознесенский в Московском архитектурном институте, который и окончил в 1957. С 1958 в печати появляются первые стихотворения молодого поэта.

В 1960 почти одновременно вышли два сборника стихов Вознесенского - "Мозаика" и "Парабола", сразу привлекших к себе внимание не только истинных любителей поэзии, но и официальных критиков и властей, ругавших поэта. Его вступление в литературу было "внезапным, стремительным, бурным". Поездка в 1961 в США вылилась в сборник "Треугольная груша" (1962), с позиций того времени неслыханно дерзкий.

В 1960-е появилась возможность поездок за рубеж: выступает со своими стихами в Париже (1963), в Мюнхене (1967); в Нью-Йорке выступления были запрещены. Поездки в Италию, Францию и другие страны, впечатления от них становились строками его стихов.

В 1964 публикует сборник "Антимиры", инсценированный в Театре на Таганке. Спектакль стал явлением культурной жизни Москвы. В 1966 выходит сборник "Ахиллесово сердце", затем - "Тень звука" (1970). В 1979 принимал участие в альманахе "Метрополь" .

Знакомство и дружба со многими поэтами, композиторами, художниками, актерами своей страны и зарубежных стран отражались в стихах и статьях, им посвященных. В 1982 Вознесенский обращается к прозе, написав повесть "О". Через два года была опубликована книга "Прорабы духа. Прозаические и поэтические произведения".

Внимание!
Если вам нужна помощь в написании работы, то рекомендуем обратиться к профессионалам. Более 70 000 авторов готовы помочь вам прямо сейчас. Бесплатные корректировки и доработки. Узнайте стоимость своей работы.

В последнее десятилетие увидели свет книги поэта "Ров. Стихи и проза" (1987), "Аксиома самоиска" (1990). Живет и работает в Переделкино.

Андрей Вознесенский, вызывая тем самым равно эмоциональное неприятие и приятие, весь - авангардно и агрессивно - направлен вовне, демонстрируя не столько эстетическое освоение, сколько завоевание мира. И, разумеется, публики. Весьма и весьма характерно, что именно установку на эффектность и броскость, рационально рассчитанную, отметили как его ровесник-соперник Евгений Евтушенко, кажется, напрягший для этого всю свою способность к великодушной непредвзятости, так и критически настроенный Давид Самойлов.

Первый: «Он не вошел в поэзию, а взорвался в ней, как салютная гроздь, рассыпаясь разноцветными метафорами. ...Генезис его поэтики - синкопы американского джаза, смешанные с русским переплясом, цветаевские ритмы и кирсановские рифмы, логически-конструктивное мышление архитектора-профессионала: коктейль, казалось бы, несовместимый. Но все это вместе и стало уникальным поэтическим явлением, которое мы называем одним словом: «Вознесенский».

И второй: Вознесенский «тщательно избегает ясности, может быть, зная про себя, что чем он ясней, тем менее интересен. .. .Он искусно имитирует экстаз. Это экстаз рациональный. Вознесенский - соглядатай, притворяющийся пьяным. У него броня под пиджаком, он имитирует незащищенность. Одна из его книг называется Ахиллесово сердце. Наиболее уязвимое у Вознесенского - ум. Ахиллесов ум. Ибо весь этот экстаз прикрывает банальность мысли. ...Он оглушает шумом. Он имитирует власть личности над грохотом цивилизации, имитирует свободу. Когда-то купцы били в ресторанах зеркала, предварительно спросив цену. Вознесенский разбивает строки, ломает грамматику. Это мистификация».

В отличие от Ахмадулиной, Вознесенский, в общем, соответствует именно тому представлению о «шестидесятниках» и «шестидесятничестве», которое, особенно по прошествии времени, нафантазировало единый стереотип человека, уверовавшего в «социализм с человеческим лицом» и в «ленинские нормы» как идеал демократии. И дело даже не в поэме Лонжюмо, тем более что в ее создании весьма мало участвовала вера во что бы то ни было, преобладал, как мы говорили, тактически-бытовой расчет; не в призыве: «Уберите Ленина с денег», поскольку «цена его высока». Сам общий контекст 60-х с их надеждой на возможность легального, то есть применившегося к сущей реальности, протеста, который к тому же может помочь «делу партии», очеловечивая ее; с их воинственно атеистическим культом рукотворного мастерства, - этот контекст оказался по нраву музе-технократке Андрея Вознесенского. Он действительно сын, а не пасынок, кровное дитя 60-х.

Больная баллада

В море морозном, в море зеленом

Можно застынуть в пустыннх салонах.

Что опечалилась, милый товарищ?

Заболеваешь, заболеваешь?

Мы запропали с тобой в теплоход

в самый канун годовщины печальной.

Что, укачало? Но это пройдет.

Все образуется, полегчает.

Ты в эти дни родила меня,

женски, как донор, наполнив собою.

Что с тобой, младшая мама моя?

Больно?

Милая, плохо? Планета пуста.

Официанты бренчат мелочишкой.

Выйдешь на палубу - пар изо рта,

не докричишься, не докричишься.

К нам, точно кошка, в каюту войдет

затосковавшая проводница.

Спросит уютно: чайку, молодежь,

или чего-нибудь подкрепиться?

Я, проводница, не так чтобы пьющ,

но в годовщину подобный кочевий

выпьемте, что ли, за дьявольский плюс

быть на качелях,

"Любят - не любят", за качку в мороз,

что мы сошлись в этом мире кержацком,

в наикачаемом из миров

важно прижаться.

Пьем за сварливую нашу родню,

воют, хвативши чекушку с прицепом.

Милые родичи, благодарю.

Но как тошнит с ваших точных рецептов.

Ах, как тошнит от тебя, тишина.

Благожелатели виснут на шею.

Ворот теснит, и удача тошна,

только тошнее

знать, что уже не болеть ничему,

ни раздражения, ни обиды.

Плакать начать бы, да нет, не начну.

Видно, душа, как печенка, отбита...

Ну а пока что - да здравствует бой,

Вам еще взвыть от последней обоймы.

Боль продолжается. Празднуйте боль!

Больно!

1964

Евгений Александрович Евтушенко (Род. 1933, жив, курилка)

Родился 18 июля 1933 года на станции Зима в Иркутской области. Отец геолог, мать - музыкант. До 1944 года Евгений Евтушенко жил в Сибири. Первые стихи написаны в 1949 году, то есть ровно пятьдесят лет назад. После автобиографической поэмы "Станция Зима" Евтушенко на целое десятилетие делается самым популярным советским поэтом, как в Советском Союзе, так и за рубежом. В свое время он выразил протест против вступления советских войск в Чехословакию в 1968 году, и он же на пятом съезде Союза писателей подверг резкой самокритике свои произведения о сталинском периоде, написанные в пятидесятые годы. В 1962-69 годах был членом редколлегии журнала "Юность", с 1967 до 1981 года входил в состав правления союза писателей Советского Союза. В марте года 1974 выступил в защиту высланного из Советского союза Солженицына и, что удивительно, в августе 1974 года опубликовал в "Известиях" стихотворение в защиту идеологической борьбы. Такая противоречивость Евгения Евтушенко многими расценивалась, как желание быть всегда в центре событий, и это раздражало. Известно высказывание Иосифа Бродского: "Если Евтушенко против колхозов, то я - за".

В 1961 году - поэма "Бабий Яр", в 1984 году - Государственная премия Советского Союза за поэму "Мама и нейтронная бомба". В 1995 году - антология "Строфы века".

Является почетным членом Испанской и Американской академий, Университета Санта-Доминго. Преподает в Куинз-колледже. В декабре 1991 года стал секретарем правления Содружества писательских союзов. В 1989 году избран народным депутатом СССР от Дзержинского территориального избирательного округа города Харькова.

Женат. Пять сыновей.

Бродский считал, что Евтух если не был инициатором его высылки из страны, то, по крайней мере, консультировал «органы» по этому вопросу. В среде московской творческой интеллигенции сотрудничество Евтушенко с КГБ вряд ли у кого вызывало сомнение.

Ну а враль этот Евгений Александрович такой, каких мало. Как-то в Нью-Йорке на ужине в ресторане Евтушенко сам предложил Бродскому посодействовать в получении визы для его родителей. Потом он, вернувшись в Москву, стал рассказывать на каждом углу, что этот подонок Бродский прибежал к нему и стал слезно умолять помочь его родителям выехать в Штаты. Но он, Евтушенко, предателям родины не помогает.

Сборники: "Шоссе Энтузиастов" (1956), "Взмах руки"(1962), "Катер связи" (1966), "Идут белые снеги..." (1969), "Поющая дамба" (1972), "Интимная лирика" (1973), "Утренний народ" (1978), "Отцовский слух" (1978), поэмы: "Станция Зима" (1955), "Братская ГЭС" (1963-1965), "Непрядва" (1980), "Фуку!" (1985) и др.

Пейзажи у Е.Евтушенко в основном подчинены задаче самовыражения лирического "я" и наибольшее значение имеют в ранний период творчества (50-е - середина 60-х годов). Это поэт не только природы самой по себе, сколько "природности", т.е. подлинности, искренности, непосредственности, образец которых человек находит в природе: ("Совершенство" "Море", "Третий снег") Отмечаются мельчайшие подробности природных явлений - лишь бы они свидетельствовали об их "ненарочности", подлинности. Стремясь удостоверится в нелживости мира, лирический герой ищет прикосновений к тому, что осязаемо: городской человек, он постоянно держит в зубах или трогает рукой что-нибудь малое, извлеченное из природы ("Я на сырой земле лежу...", "Не надо..."). Природа у Евтушенко воспринимается не отстраненно, взглядом и слухом, а на вкус и на ощупь - спиной, пальцами, особенно часто - губами и языком ("Станция Зима", "Пролог", "На велосипеде", "Третья память", "Береза", "Свежий запах лип...", "Зашумит ли клеверное поле..." и др.). Настойчивая тяга к телесному - осязаемому и вкусовому - контакту с природой уникальна у Евтушенко (16 стихотворений) и не имеет прецедента в русской поэзии. "Ягода" есть атом "первородности", мельчайшая единица природности как таковой ("Станция Зима", "Пахнет засолами...", "Откуда родом я?..", "Последняя ягода" и др.).

Есть у Евтушенко и опыты изображения "большой" природы - стихии, но она опять таки выступает не сама по себе, а как знак приобщенности или неприобщенности к ней человека, как мера его нравственной подлинности.

Сегодня непросто представить себе, что ранний Евгений Евтушенко, эта, можно сказать, наиболее характерная, «знаковая» фигура поколения, начинал -если отбросить период робко-наглого ученичества - как поэт безотчетной пронзительности, недоумения, растерянности: «Наделили меня богатством. / Не сказали, что делать с ним». «А если ничего собой не значу, / то отчего же мучаюсь и плачу?!». «Обидели. Беспомощно мне, стыдно». «Мама, не пой ради Бога! / Мама, не мучай меня!». «Со мною вот что происходит: / ко мне мой старый друг не ходит...». Сам Бабий Яр, справедливо расцененный в свое время (1961) как «акт гражданского мужества» и вызвавший ярость антисемитов, — это тоже плач, вопль, ежели и подпорченный в качестве такового, то именно чрезмерным сознанием значимости оного «акта».

При этом: «Я целе- и нецелесообразный... / Границы мне мешают... Мне неловко / не знать Буэнос-Айреса, Нью-Йорка». В дальнейшем, как известно, перестанут мешать, обрушится - как результат путешествий - лавина «заграничных» стихов, а заграница, как экзотическая декорация, заставляла и позы принимать подстать антуражу, вызывая на роль полномочного представителя собственного государства. Правда, все же не на роль глашатая идей коммунизма.

В «первой реальности» Евтушенко бывал крепко ругаем властями, дерзил им, а в позорном для СССР 1968 году сочинил стихи протеста против ввода советских войск в Чехословакию: «Танки идут по Праге... / танки идут по правде...»; в реальности «второй», в творчестве, также натворил немало, властями не одобряемого, а все ж и над ним соблазнительно реяла тень Маяковского, отстаивающего за рубежом нашу «собственную гордость».

«Я целе- и нецелесообразный...» - это самоутверждающийся крик экстраверта, хотя по своей изначальной природе Евтушенко - показательный интроверт: «Как стыдно одному ходить в кинотеатры / без друга, без подруги, без жены... /Жевать, краснея, в уголке пирожное, / как будто что-то в этом есть порочное...». Даже его тяга к лиро-эпическим конструкциям вроде поэмы 1964 года Братская ГЭС, тяга к скоплению энтузиастов, создающему для поэта иллюзию, будто оно-то и есть народ, может быть, тоже от «комплексов»? От сознания одиночества? От тщательно скрываемой - и по-своему трогательной - неуверенности в себе?

Это, отметим, при бойцовских качествах и полководческих амбициях Евтушенко, которые были востребованы общей драмой существования и выживания поэзии в условиях, для того мало пригодных. Евтушенко с цензурой играл в перегонки, заигрываясь, как бывает с азартными игроками. Обыгрывал ли?

«Поэзия - не мирная молельня. / Поэзия - жестокая война. / В ней есть свои, обманные маневры. / Война - она войною быть должна». Словом: «Поэт, как ясновидящий Кутузов, / он отступает, чтобы наступать». Потому, обращаясь к власти, замаскированной под некоего председателя рыболовецкой артели, Евтушенко уговаривал его (ее!) вести свой жестокий лов хотя бы по правилам, им же (ею же!) установленным. По крайности не заужать ячеек рыболовной сети: «Старые рыбы впутались -выпутаться не могут, / но молодь запуталась тоже - зачем же ты губишь молодь?.. / ...Пусть подурачится молодь, прежде чем стать закуской».

К слову: впоследствии «молодь», как сумеет, отплатит стареющему поэту за заботу о ней, вырвав у него крик отчаяния: «И вдруг я оказался в прошлом / со всей эпохою своей. / Я молодым шакалам брошен, / как черносотенцам еврей».

Итак, можно ли говорить, что и государственная поступь, имитировавшаяся Евгением Евтушенко, и его неотступная тяга к эпосу, мало свойственная характеру его дарования, - от неуверенности? От сознания собственного одиночества?

Может быть, да. Может быть, нет. Во всяком случае очевидно то, что, выражаясь условно, советский неореализм 50-60-х годов, этот, без сомнения, преобладавший стиль литературы, театра, кино, - если, конечно, говорить о наиболее талантливом эстетически и достойном этически, - пришелся по руке и по душе Евтушенко. Даже нашел в нем своего идеально чуткого воплотителя. Вот его типажи - продавщица галстуков, Муська с конфетной фабрики, дикторши телевидения, по-мужски пьющие дешевый коньяк, крановщица Верочка-вербочка... Только, если не избегать аналогии с итальянским кино, которое, собственно, и есть само по себе синоним понятия «неореализм», Евтушенко, скорее, в родстве не с Похитителями велосипедов, тем паче не с нарочито жестоким пазолиниевским Аккатоне, а с сентиментальными Двумя грошами надежды.

Евтушенко был - и остался - сентиментален, как Диккенс. Слезлив, как Некрасов. Величие этих теней пусть не смущает, ибо и слезливость и сентиментальность свидетельствуют не о степени гениальности, а о свойствах натур. Но вообще всякий преобладающий стиль на то и преобладает, выражая, как считается, дух самой эпохи, дабы подчинять себе, подминать под себя и тех, кто ему не вполне соответствует.

СТАРЫЙ ДРУГ

Мне снится старый друг,

                который стал врагом,

но снится не врагом,

                а тем же самым другом.

Со мною нет его,

              но он теперь кругом,

и голова идет

           от сновидений кругом.

Мне снится старый друг,

                крик-исповедь у стен

на лестнице такой,

              где черт сломает ногу,

и ненависть его,

            но не ко мне, а к тем,

кто были нам враги

                и будут, слава Богу.

Мне снится старый друг,

                как первая любовь,

которая вовек

           уже невозвратима.

Мы ставили на риск,

                мы ставили на бой,

и мы теперь враги —

                два бывших побратима.

Мне снится старый друг,

                как снится плеск знамен

солдатам, что войну

                закончили убого.

Я без него — не я,

              он без меня — не он,

и если мы враги,

             уже не та эпоха.

Мне снится старый друг.

                Он, как и я, дурак.

Кто прав, кто виноват,

                я выяснять не стану.

Что новые друзья?

              Уж лучше старый враг.

Враг может новым быть,

                а друг — он только старый...

1973

КАРТИНКА ДЕТСТВА

Работая локтями, мы бежали,-

кого-то люди били на базаре.

Как можно было это просмотреть!

Спеша на гвалт, мы прибавляли ходу,

зачерпывая валенками воду

и сопли забывали утереть.

И замерли. В сердчишках что-то сжалось,

когда мы увидали, как сужалось

кольцо тулупов, дох и капелюх,

как он стоял у овощного ряда,

вобравши в плечи голову от града

тычков, пинков, плевков и оплеух.

Вдруг справа кто-то в санки дал с оттяжкой.

Вдруг слева залепили в лоб ледяшкой.

Кровь появилась. И пошло всерьез.

Все вздыбились. Все скопом завизжали,

обрушившись дрекольем и вожжами,

железными штырями от колес.

Зря он хрипел им: "Братцы, что вы, братцы..." -

толпа сполна хотела рассчитаться,

толпа глухою стала, разъярясь.

Толпа на тех, кто плохо бил, роптала,

и нечто, с телом схожее, топтала

в снегу весеннем, превращенном в грязь.

Со вкусом били. С выдумкою. Сочно.

Я видел, как сноровисто и точно

лежачему под самый-самый дых,

извожены в грязи, в навозной жиже,

всё добавляли чьи-то сапожищи,

с засаленными ушками на них.

Их обладатель - парень с честной мордой

и честностью своею страшно гордый -

все бил да приговаривал: "Шалишь!..."

Бил с правотой уверенной, весомой,

и, взмокший, раскрасневшийся, веселый,

он крикнул мне: "Добавь и ты, малыш!"

Не помню, сколько их, галдевших, било.

Быть может, сто, быть может, больше было,

но я, мальчишка, плакал от стыда.

И если сотня, воя оголтело,

кого-то бьет,- пусть даже и за дело! -

сто первым я не буду никогда!

1963

Поделись с друзьями
Добавить в избранное (необходима авторизация)