Нужна помощь в написании работы?

Сейчас  уже  трудно  понять,  почему "Пушкинский дом" Андрея Битова (р.

1937)   -   роман   интеллектуальный   и  культурологический,  а  совсем  не

политический  -  был  запрещен  к  публикации в СССР в течение без малого 20 лет,    почему    изданный   в   американском   издательстве   "Ардис",   он

распространялся  в самиздате и квалифицировался "компетентными органами" как антисоветское  произведение.  Опубликованный  в "Новом мире" в конце 1980-х, наряду  с  другими "возвращенными" произведениями, он был воспринят в сугубо политическом  контексте  (вызвав при этом разочарование). Традиционалист  Юрий Карабчиевский при общей позитивной оценке упрекал Битова  за  приверженность  "игре"  в  ущерб  жизни,  а постмодернист Виктор Ерофеев,   наоборот,   обозвал  роман  "памятником  прошедшему  времени"  за традиционность и авторитарность стиля.

     Герои  "Пушкинского  дома"  -  литературоведы,  причем  в  текст романа

включены  целые  статьи,  их  проекты и фрагменты, анализирующие сам процесс литературного    творчества    и    культурного   развития.   Рефлексии   на литературоведческие   темы   постоянно   предается   и  автор-повествователь (например,  в  приложении  "Ахиллес  и  черепаха  (Отношения между автором и героем)").  Автор-творец находит своего двойника в повествователе-романисте, постоянно  сетующем на неудачи романостроительства, на ходу изменяющем планы дальнейшего  повествования,  а  в конце даже встречающемся со своим героем и

задающем  ему  провокационные  вопросы  (ответы  на которые он как романист, естественно,     знает).     Возникающая     благодаря     такой     поэтике пространственно-временная   свобода   с  легкостью  позволяет  разворачивать версии  и  варианты  одних и тех же событий, воскрешать, когда надо, умерших героев,   ссылаться  в  начале  на  конец  романа  и  максимально  размывать фабульные  связи  всякого  рода  приложениями  и  комментариями. Кроме того, большую  роль  в романе играют полупародийные отсылки к русской классической литературе  -  в  названиях  глав,  эпиграфах  и т. п. Роман Битова пытается посредством   цитатности  восстановить  разрушенную  тоталитарной  культурой связь   с   модернистской  традицией:  и  переклички  "Пушкинского  дома"  с

классиками  русского  модернизма  заданы  автором,  даже  если  и  возникают случайно.

Внимание!
Если вам нужна помощь в написании работы, то рекомендуем обратиться к профессионалам. Более 70 000 авторов готовы помочь вам прямо сейчас. Бесплатные корректировки и доработки. Узнайте стоимость своей работы.

     В  романе  герои,  сохранившие  органическую  связь именно с традициями культуры,   погребенной   советской   цивилизацией,   выглядят   единственно настоящими,  и  в  этом  смысле  они,  по  Битову, аристократичны.  Это дед главного  героя  Левушки  Одоевцева,  Модест  Платонович  Одоевцев,  и  дядя Диккенс,   друг   семьи   и  для  Левы  "заместитель"  отца.  Их  объединяет способность  к  неготовому  пониманию  в  противовес  готовым,  симулирующим реальность,  представлениям.  Свобода  Модеста  Платоновича  и дяди Диккенса носит  отчетливо  модернистский  характер:  равенство  личности  самой  себе выражается   в   создании   собственной,   незавершенной  и  независимой  от господствующих  стереотипов  интеллектуальной реальности. По-видимому, таков и  авторский  идеал  свободы.  По  крайней  мере  -  в  начале романа, где и предложены портреты деда и дяди Диккенса.

     Что  же противоположно свободе? Не насилие, а симуляция реальности – ее подмена  представлениями,  системой условных знаков, "копий без оригиналов", если  воспользоваться  выражением Жана Бодрийяра, создателя теории симулякра и  симуляции.  Именно симуляция в "Пушкинском доме" понимается как важнейший духовный  механизм  всей  советской  эпохи.  Символическую роль в этом плане приобретает  эпизод  смерти  Сталина, вообще символичный для многих, если не всех  "шестидесятников"  (нетрудно  вспомнить аналогичные сцены у Трифонова, Аксенова,   Бондарева,   Евтушенко   и   многих  других).  Однако  специфика битовского  восприятия  состоит в том, что смерть Сталина написана им не как момент  освобождения  от  гнета  тирана,  но как апофеоз симуляции. В данном случае - симуляции всеобщей скорби.

     Послесталинская,  "оттепельная"  эпоха,  по убеждению автора романа, не

только  не  устранила  симуляцию  как  основополагающее  свойство советской реальности,   но   и   усовершенствовало  ее  -  симуляция  приобрела  более органический  и  потому  менее  очевидный  характер.  Как  порождение  этой, по-новому   органичной   степени   симуляции   предстает  в  романе  "миф  о Митишатьеве".  Митишатьев  не просто снижающий двойник главного героя - нет, это  чистый  образец  новой  человеческой  породы,  выведенной  в результате  тотальной  симуляции.  В этом смысле он действительно мифологичен, ибо зримо осуществляет  советский  миф о "новом человеке", восходящий в свою очередь к ницшеанской,      также      мифологичной,      концепции     сверхчеловека. "Сверхчеловечность"  Митишатьева  в том, что он истинный гений симуляции, ни к каким другим формам существования просто не способный.

     Более    сложно   драма   симулятивного   существования   воплощена   в

психологическом  мире  главного героя - Левы Одоевцева. Существуют различные критические  оценки  этого  персонажа,  но  его  своеобразие  именно в том и заключается,  что он не поддается однозначной оценке, ускользает от нее. Лева,  в отличие от других персонажей романа, принадлежащих к тому же, что и он  поколению, видит симулятивную природу действительности и понимает, сколь опасно  проявление  своего  и подлинного на фоне всеобщей симуляции: ""Самое неприличное,   самое   гибельное   и   безнадежное  -  стать  видимым,  дать возможность  истолкования.  открыться.  .  .   Только не обнаружить себя, свое - вот принцип выживания", - так думал Лева. . . Невидимость!".

     На  первый  взгляд,  Лева  не оправдывает возложенных на него ожиданий: симулятивность  въелась  в  его  рефлексы,  она  не  навязана,  а  абсолютно органична.   Мотивы   вторичности,   неподвижности,  подражания  подражаниям постоянно   присутствуют  в  мельчайших  элементах  повествования,  имеющего отношение  к  Леве.  Ими пронизано все - от подробностей поведения персонажа до  синтаксиса  авторских  ремарок. Вместе с тем в системе характеров романа существует  четкая  поляризация,  заданная, с одной стороны, образом Модеста

Платоновича  (сила  личности, укорененной в прошлом, воплощение подлинности, пафос  модернистских  ценностей)  а  с  другой  -  образом Митишатьева (сила безличности,   укорененность   в   текущем   мгновении,  апофеоз  симуляции, пародийная  "сверхчеловечность"). Все остальные герои группируются "попарно" в  соответствии  с  этой  полярностью:  дядя  Диккенс - отец Левы, Альбина - Фаина,  Бланк  - Готтих. Лева же как раз находится в "середине контраста": с точки  зрения  деда  он представляет симулятивную реальность, с точки зрения Митишатьева  он  вызывающе  аристократичен  своей  причастностью к подлинной реальности  культуры.  В этой двойной кодировке секрет образа Певы. Стремясь раствориться  в  потоке  симуляции,  он  все-таки  до  конца  не может этого сделать   -   мешает   подлинное,   выпирает   свое. 

     В  "Пушкинском  доме"  существует еще один, пожалуй, самый интересный и самый  демонстративный  уровень  симуляции.  Драма  Левы как бы дублируется, разыгрываясь   в  параллельном  варианте  и  на  ином  уровне,  в  том,  как складываются  отношения  между  автором и романной формой. Битов строит свой роман  как  систему попыток подражания классическому русскому роману. Отсюда и  эпиграфы,  и  цитатные  названия  глав,  и родословная героя, и перифразы классических  мотивов.  С  другой  стороны,  и  сам повествователь постоянно фиксирует  неудачу  этих попыток.  Не  удается  заново "написать знаменитую трилогию  "Детство.  Отрочество.  Юность"",  "неосторожно  обещанный" второй вариант  семьи  Левы  не  излагается  ("нам,  короче, не хочется излагать"); сюжет  не сдвигается с мертвой точки - его то и дело "сносит вспять к началу

повествования",  вторая  часть  не  продолжает,  а  повторяет,  с иной точки

зрения,    первую.    Сам    поток    авторефлексии    по    поводу   неудач

романостроительства   вносит   явный   оттенок   пародийности   в битовскую

ориентацию   на   классические   образцы.   В  финале  же  эта  пародийность

перерастает  в  откровенную  травестию,  что  видно  уже  по названиям глав:

"Медные  люди",  "Бедный  всадник".  Развязка  же,  демонстративно  пришитая белыми нитками, "обнажает" авторскую неудачу как сознательный "прием".

     Точно  так  же,  как  Лева,  не  мыслящий  себя  вне  погружения  в мир

литературы,  участвует  в  разгроме  литературного  музея  -  так  и  автор,

казалось  бы,  следующий  традициям  русского  романа  XIX  века,  не  менее

сознательно  обращает  в  руины  форму  своего  "романа-музея". А ведь в данном  случае романная форма - его важнейший канал связи между симулятивной реальностью  и  подлинностью культурной памяти и традиции.

     И  здесь  же  в  качестве  обобщающего  диагноза  произносится формула:

"Нереальность - условие жизни".

     Значение   этой   формулы   очевидно:  она  устанавливает  связь  между

симулятивным  бытием  героя,  его "ненастоящим временем" и культурным бытием русской  классики.  Сами  рассуждения  М.  П. Одоевцева задают амбивалентные координаты  образу русской культуры: здесь смерть оборачивается сохранением, обрыв  связей  придает  классическую  завершенность,  величие предопределено несуществованием.  .  .  Однако  в  целом культура в этой концепции обретает черты    закрытости,    бессмысленности   (именно   в   силу   невозможности проникновения  вовнутрь);  ее контекст - тотальное разрушение реальности, ее эффект - немота либо непонимание.

     Естественно,  что  и  контакт, в который вступают с классикой и Лева, и

автор,  тоже  парадоксален.  Уже  отмеченное выше демонстративное разрушение нарочитой  традиционности  романной  формы как раз и воплощает эту внутренне противоречивую  связь.  И в поведении героя, и в романе в целом присутствует момент  сознательного  повторения,  реализованный  не  только  через систему заглавий,  эпиграфов  и  т.  п.  ,  но  и через постоянные, акцентированные, сопряжения   героев   романа   с   устойчивыми  художественно-поведенческими моделями:  "лишним  человеком",  "бедным Евгением", "героем нашего времени", "мелким  бесом"  и  "бесами", романтической любовью и ситуацией "дуэли". . . Однако    в   результате   повторения   неизменно   выявляются   глубочайшие

расхождения,  деформации,  стирающие  предыдущий смысл: этот эффект связан с тем,   что  все,  что  было  подлинным  внутри  классического  контекста,  в "современности"  неизбежно  оборачивается  симуляцией. Вместе с тем здесь же возникает  и  глубинное  совпадение:  жизнь,  которою живет Лева и в которую погружен  автор-повествователь,  так  же  симулятивна,  как  и  отгороженный забвением,  воспринятый  извне  корпус русской классики, актуальный именно в силу   своего  небытия.  Различие  здесь  превращается  в  различение  - парадоксальную     форму    связи/отталкивания,    воспроизведения/стирания, философски  описанную Жаком Деррида, чья теория деконструкции стала одной из центральных   стратегий  постмодернистской  мысли  (Битов  не  мог  знать  о

Деррида, когда писал "Пушкинский дом", но тем важнее совпадение).

     Эта  повторяемость  не предполагает одной-единственной интерпретации. С одной  стороны,  напрашивается  мысль о том, что Лева привносит в реальность культуры  свои  смыслы,  свои  сюжеты,  добивается личной причастности ценой превращения  подлинного  в  симулятивное.

     Важнейшее  открытие  Битова  видится  в том, что он выявил симулятивный характер советской   ментальности,   симулятивность   советской   культуры,  то  есть доминирование  фантомных  конструкций,  образов  без  реальных соответствий, копий   без  оригиналов.  Ни  о  каком  постмодернизме  и  постмодернистской ситуации  не  может  быть  речи,  пока  нет  осознания  симулятивной природы культурного  и  исторического  контекста.  В  сущности, именно в "Пушкинском доме"  впервые  происходит  - или, вернее, фиксируется - этот радикальнейший переворот  мировосприятия  -  пожалуй,  важнейшее из последствий "оттепели". Отсюда начинается отсчет постмодернистского времени в России.

Поделись с друзьями
Добавить в избранное (необходима авторизация)